— Но вы…
Аврелий Яковлевич, следовало сказать, в управлении бывал редко. И по пустякам, навроде этой вот колдовки, ведьмака не тревожили, благо имелись иные специалисты.
— Что я? — Аврелий Яковлевич взмахом руки отпустил коллегу, который против этакого произволу возражать не посмел. — Я, к слову, мил друг Себастьянушка, за тобой…
— Может… не надо?
— Надо, дорогой, надо…
— Так ведь… все вроде хорошо…
Новое обличье Себастьян продержал шесть часов без особых на то усилий и продержал бы еще больше, но в гостиничном нумере было скучно. Себастьян, пока сидел, трижды испил чаю с подгоревшими кренделями, изучил подробнейшим образом «Дамский вестник» позапрошлогодней давности и даже выбрал себе премилую шляпку с лентами и хризантемами. Подивился тому, сколь вредоносны куриные яйца для столового серебра, а само серебро, напротив, полезно, но не для яиц, а для кожи… потренировался надевать чулки, чтобы шов ложился ровно… пришил оторвавшуюся оборочку и полдюжины мелких бантов к рукаву, потому как тот же «Дамский вестник» утверждал, что банты-де — в большом уважении…
В общем, провел время с пользой.
Но в ближайшем будущем эксперимент повторять был не намерен. Ему покамест и в собственной шкуре очень даже неплохо жилось. Однако ж разве Аврелию Яковлевичу дело есть до чужих желаний? Он поправил шляпу с широкими полями и атласною лентой и произнес:
— Так что съездим за этой твоею колдовкой, развеемся… а там уже ко мне…
Предложение это Себастьяна насторожило, а тон, которым оно было сделано, и вовсе вызвал опасения. О жилище ведьмака в управлении ходили слухи самые разнообразные, но все, как один, недоброго свойства.
— Зачем?
— Чаи пить, Себастьянушка… с баранками… Ну что ты на меня смотришь-то так? Не обижу… во всяк случае, постараюсь.
Обещание вдохновляло.
Аврелий Яковлевич влез в полицейскую пролетку и, оглядевшись, вздохнул:
— Ничего-то не меняется.
Он провел ладонью по обшарпанному боку, втянул запах: воска, старой краски и винного духа. Последнему взяться вроде бы и неоткуда было, однако же он возникал, сам собою заводясь во всех пролетках без исключения, и не выветривался никак.
Еще воняло кошатиной.
И конским навозом.
Скрипели рессоры, на камнях пролетку подбрасывало, и Аврелий Яковлевич крякал, шляпу придерживал рукой, а тросточка бухалась об пол. Ведьмак мурлыкал под нос препошлейшую песенку, да на Себастьяна искоса поглядывал; и от этого взгляда становилось совсем уж не по себе…
— Ты, Себастьянушка, — произнес он, когда пролетка остановилась, — вперед особо не суйся, побереги себя… колдовки — они такие… никогда-то загодя не узнаешь, чего от них ждать.