— … мебель барская. Красиво, спору нет, но не по-нашему это. Хрупко с виду.
— Английские оружейники с тобой бы поспорили, Потап, — отозвался я, не отрываясь от разметки паза под замок. — Орех вязкий. Он вибрацию гасит, а не передает в скулу стрелка. Нам же снайперская винтовка нужна, а не дубина, чтобы медведей гонять.
— Ну, англичане известно кто, — буркнул мастер, выдувая пыль из только что выбранного углубления. — У них и ружья, небось, овсянкой чистят. А нам бы покрепче. Ладно уж, орех так орех. Красиво выходит, врать не буду.
Несмотря на воркотню, работал он божественно. Он обращался с инструментом с какой-то невероятной деликатностью. Он чувствовал дерево. Знал, где надавить, а где пройтись легонько, «по шерстке». Шаблон, который я ему дал, был лишь ориентиром — Потап подгонял форму интуитивно, и я видел, что копия выходит даже лучше моего оригинала.
На соседнем верстаке священнодействовал Кузьма.
Ему досталась самая тонкая часть работы — врезка замка. Металлические пластины, пружины, курки — все это должно сесть в дерево так, словно там и выросло. Никаких зазоров. Никакого люфта. Влага не должна попасть внутрь, иначе порох на полке отсыреет, и вместо выстрела мы получим позорный «пшик».
Кузьма использовал копоть. Старый, дедовский метод. Он коптил металлическую пластину над свечой, прикладывал ее к дереву, смотрел, где остался черный след, и аккуратными движениями срезал лишнее крошечным резцом.
— Как там, Кузьма? — бросил я, вытирая пот со лба рукавом.
— Тютелька, — отозвался он, не поднимая головы. — Садится плотно, герр Максим. Как влитая. Только вот с шепталом боязно… Пружина тугая больно.
— Пружину мы потом отпустим, если надо. Главное — геометрия.
Я отложил рашпиль и взял наждачку. Точнее, ее местный аналог — шкурку акулы (да, Карл Иванович и такое нашел! Дорого, зараза, но эффективно) и мелкий песок, наклеенный на холстину. Началась полировка.
Дерево под моими пальцами теплело, наливаясь глубиной. Текстура ореха проступала сквозь пыль, как древние письмена. Я тер его до онемения в кисти, вкладывая в каждое движение всю накопленную злость и отчаяние.
«Ты убил человека», — шептал голос в голове.
«Я делаю приклад», — отвечал я, нажимая сильнее.
«Тебя найдут».
«Я заполирую эту царапину так, что ее под микроскопом не увидишь».
Работа поглотила меня. Я растворился в запахе орехового масла, которым мы пропитывали готовое дерево, в металлическом привкусе стали, в сопении Потапа. Мир сузился до размеров верстака. Не было ни Тайной канцелярии, ни заговорщиков, ни Ламздорфа. Был только Штуцер. Номер Один.