— Ужасающе, — ответил я, — Татьяна планирует суицид на обратном пути, а во мне совершенно не хватает природного оптимизма, чтобы её разубедить. Вот, решил наведаться к вам, не подскажете ли чего.
— Я вас уверяю, как только доберёмся до места, она обо всех тяготах позабудет.
И оказался прав. Лишь только мы увидели огромный белоснежный пароход, услышали носящихся над ним чаек, увидели красующуюся на борту английскую надпись «Король морей» — Танька замерла, глаза её округлились, и она сказала:
— Ох…
— Здоровенный, да?
— Не то слово… И это всё для нас⁈
— Ну, там будут и другие люди…
— Саша…
— М?
— Идём скорее, мне не терпится всё осмотреть!
В общем, где-то вот отсюда можно было сказать, что путешествие началось хорошо. Мне нравилось ловить полный восторга взгляд Таньки, нравилось, что восторг этот лишь усиливается, когда она смотрит на меня. Нравились великолепная кухня, изысканное общество, позволяющее себе постепенно некоторую комфортную степень фривольности. Нравилось гулять вечерами по палубе. Нравилось закрываться на ночь в каюте и испытывать кровать на бесконечность…
Но уже в первую ночь мы с Серебряковым познакомились со стюардом Амритом…
Проклятие Серебрякова
В неровном, колеблющемся свете свечей лицо индийца казалось мистической маской. Оно могло бы вселить ужас в слабонервного человека, но слабонервных тут не было. В помещении собрались одни лишь суровые мужчины, готовые идти до конца. Ну и я. Я не был суровым, как-то не дал бог такого качества. И до конца согласен был идти только с оговорками, о которых Серебряков прекрасно знал.
Мы с Серебряковым сидели по одну сторону доски. Стюард Амрит — по другую. Остальные трое ждали своей очереди, пожирая глазами доску с расставленными фигурами. Среди них самым молодым был китаец, которого, кажется, звали Чен. Парню было лет восемнадцать, он говорил только на своём языке, который звучал на наш слух так специфично, что даже полной уверенности в том, как произносится имя парня, у нас не было.
Англичанин Фредерик Хобард представлял собой противоположную сторону жизни. Он был по-настоящему дряхлым, передвигался в коляске, с собой возил баллон и маску, к которой временами припадал. Говорил исключительно на английском, но так натужно и сипло, что понимал я его примерно так же, как Чена. Серебряков, более подкованный в международном общении, уверял, что понимает сносно, и там даже есть некие глубокие смыслы, в его словах.
Немец Готфрид фон Герц представлял собой золотую середину. Лет сорока пяти, подтянутый, обладающий трудноописуемым набором мелочей, выдающих профессионального военного, он, помимо немецкого, бойко говорил на английском и медленно, вдумчиво мог общаться на русском. Оказался большим фанатом русской культуры. Любил поболтать об особенностях отечественной житийной литературы и очень удивлялся, что мы, русские, имеем о ней столь смутное представление.