Однажды утром я увидел, как что-то подобное пытается исполнить во дворе Дармидонт. Получалось у него из рук вон плохо. Неудачно махнув метлой, старик упал в снег и не сумел подняться. Ужаснувшись, я вышел, поднял бедолагу, отобрал у него метлу и привёл в порядок подъездную дорожку самостоятельно.
— Вы не думали Дармидонта на покой отправить? — спросил я Фёдора Игнатьевича по секрету в тот же день.
— А куда? — не понял тот.
— Ну… Куда… На пенсию.
— Так ему некуда. Он же здесь живёт с рождения. Можно сказать, по наследству мне достался. Мне иногда кажется, что и после меня ещё будет прислуживать Татьяне.
— Ну так и пусть живёт себе спокойно, газеты читает, чаи гоняет. А работать — кого другого наймите. Кроме шуток, он же однажды с лестницы свалится. Или даже без лестницы, просто свалится.
Фёдор Игнатьевич хмыкнул, тем самым показав, что забрал мои слова куда-то в чертоги своего разума, где будет их обдумывать.
Где-то далеко и неинтересно отгремел бал Аляльевых. Татьяна, услышав о нём, отмахнулась, даже не подняв рыжей головы от учебника. Вежливый отказ пришлось сочинять и писать Фёдору Игнатьевичу. Свет отнёсся к отказу совершенно спокойно, все были в курсе, что Татьяна ныне пребывает в статусе невесты, и её шкала приоритетов сильно изменилась.
Я-то знал, что Татьяна и до статуса невесты была не особо общественной личностью. В кругу своих она казалась чрезвычайно общительной непоседой, однако покидала этот круг чрезвычайно неохотно, и любое общественное мероприятие на самом-то деле повергало её в стресс. Достаточно вспомнить, как она переживала перед деньрожденьческим приёмом, на котором меня презентовали академическому миру. Так что теперь, имея полное моральное право забить на светские развлечения хотя бы частично, Танька им воспользовалась даже не задумавшись.
Романтические книжонки из иного мира оказались позабыты. Рыжая ушла в академическую программу так глубоко, что её с трудом удавалось накормить и уложить спать. Частенько нести её в постель мне приходилось на руках, и когда я задувал свечу, слышалось: «Ой», и только после этого звучал хлопок закрытого учебника.
В начале ноября к нам приехали родители Даринки с радостной новостью, от которой их дочь, сперва обрадовавшаяся визиту, с рёвом убежала наверх и спряталась под кроватью.
— Экма её, — почесал в затылке озадаченный Кузьма. — Чё-та?
— Полагаю, девочка расстроена, что ей придётся покинуть наш дом, — сказал Фёдор Игнатьевич, с которым вместе мы принимали визитёров в гостинной. — Она здесь привыкла, ей тут хорошо, она со всеми дружна.