Глаза Полины за стёклами очков яростно сверкнули. Она пообещала написать самое лучшее в мире эссе и убежала, видимо, уже крутя в голове формулировки.
Татьяна узнала, что ей не полагается выходить замуж за преподавателя. Фёдор Игнатьевич подтвердил и, смущаясь, добавил, что ему думалось, дочь попросту отчислится из академии и дело с концом.
Сказать, что Танька взвилась до небес — ничего не сказать. В тот вечер досталось всем. И Фёдору Игнатьевичу, и академии, и глубоко порочной системе образования. Когда дошло до насквозь закостеневшей антилиберальной системы общественного устройства, Фёдор Игнатьевич веско прикрикнул и даже стукнул кулаком по столу. Татьяна, сообразив, что забрела уже куда-то не туда, притихла. Несколько секунд сопела, а потом заявила, что сдаст все экзамены экстерном.
— Ты на втором курсе, — напомнил ей папа.
— Я помню!
— И не учишься совсем, на одном фамильяре выезжаешь, — подключился я.
Мой предмет она, кстати говоря, учила лучше всех на курсе
— Между прочим, твою магию мельчайших частиц я знаю лучше всех на курсе! — тут же и возразила она.
— Это у тебя всё от романтизму…
— Подумаешь! Теперь у меня невероятно романтическая цель, которая послужит мне и во всех остальных дисциплинах.
И Танька, не прощаясь, унеслась из-за стола в библиотеку.
— О горе нам, — вздохнул Фёдор Игнатьевич, обхватив голову руками.
— Почему горе? — спросила Даринка.
Она хмуро смотрела на половину ужина. Накладывали ей как взрослой, в неё столько не лезло, поэтому вечно приходилось идти на всякие ухищрения. Вот и сегодня я тихонечко переложил её гуляш к себе в тарелку и сунул под стол. Тут же в тарелку ткнулась кошачья мордочка — Диль никогда не возражала слопать второй ужин.
— Горе, потому что если Татьяна что-то втемяшила себе в голову, то уже просто так не отступится. Она чрезвычайно упорна, а вдобавок к тому, на свою беду, очень талантлива. Я не вижу, как она собирается сдать экстерном шесть курсов подряд, но прекрасно вижу, как она уничтожит здоровье, пытаясь.
— Ну, у неё есть солидный козырь в рукаве, — пожал я плечами.
— Вы про фамильяра? — взглянул на меня сквозь пальцы Фёдор Игнатьевич.
— Нет. Я про папу-ректора.
— Да что же вы такое говорите!
— Да ладно.
— Но не до такой же степени!
— Но это ведь не минус, а плюс, согласитесь.
На это возразить Фёдору Игнатьевичу было нечего.
Наступил ноябрь, и по утрам на дорогах иногда лежал тоненький слой снега. Пока с ним боролись дворники, гневно расшвыривая мётлами в разные стороны, как воины лета, наивно полагающие, будто сумеют выиграть эту битву.