— Леонид Ильич, — рядом присел Чазов, — будьте все-таки добры соблюдать постельный режим.
— Да я стараюсь.
— Вот и старайтесь дальше, — доктор хитро улыбнулся. — Я же закрываю глаза на некоторые не совсем врачебные процедуры.
Вот зараза! Это он о Светлане, медсестре, что делает мне лечебный массаж. Ну как массаж. Он массаж, и даже лечебный. Но есть нюанс. И везде-то у него глаза! Слишком много знает.
— Я понимаю вас, Евгений Иванович, но сами видите, месяц вышел непростым. Поездки, мятеж, пленум.
— Так и дальше будут какие-нибудь волнения. Надо как-то с этим жить.
— Сказал же, что постараюсь.
Чазов внимательно на меня смотрит, затем с опаской оглядывается:
— Леонид Ильич, что хотел с февраля вас просить: Там есть что?
Вскидываю глаза. А взгляд серьезный, испытывающий. Чазов один знает, что я умирал.
— Не знаю, Евгений Иванович, не успел понять.
— Но хоть что-то?
Любопытство ученого или сомнения лечащего врача в адекватности клиента?
— Как бы вам сказать… Я увидел наше страшное будущее и всем сердцем хочу его предотвратить.
А челюсть у него прямо отпала. Не ожидал от меня откровенности?
— Ыы… как?
— Каком! Это сложно объяснить. Я только у Вернадского видел возможный ответ.
Чазов задумчиво смотрит, как капает раствор, потом проверяет у меня пульс.
— Мир невероятно сложен. Но я вам верю. Потому что вы не тот Леонид Ильич.
Резко поднялся и вышел. Каков мастак! Во что он там, интересно, верит? В голову полезли всякие нехорошие мысли.
Информация к размышлению:
Георгий Корниенко, Первый заместитель министра иностранных дел СССР
Меня часто спрашивают, трудно ли было работать с Громыко. Я обычно отвечаю, что нелегко, но добавляю, что по-настоящему трудно было работать с ним двум категориям людей — тугодумам и словоблудам. Что касается первой категории, то действительно даже умным работникам, которых Андрей Андреевич ценил, когда они работали «в поле», скажем, в качестве послов, подчас бывало трудновато повседневно общаться с ним после перемещения на работу в центральный аппарат. У Громыко, мозг которого работал со скоростью компьютера (когда их еще вообще не существовало), вызывало раздражение, если собеседник не соображал столь же быстро, не понимал его с полуслова или даже без слов.
Сразу оговорюсь, это вовсе не означало, что с ним надо было обязательно соглашаться и только поддакивать ему. Нет, он вполне терпимо и даже уважительно относился к тому, кто не во всем соглашался с ним и отстаивал свою точку зрения, если она была должным образом аргументирована. Бывало, Громыко не сразу соглашался с приводимыми доводами, но если они его убеждали, то по его дальнейшим действиям было видно, что он учитывал их. Но не терпел краснобайства, верхоглядства, приблизительности в анализе того или иного вопроса. Был очень требователен, не прощал недобросовестности, но был справедлив.