Но дальше я рассуждать перестала. Завтра у меня выходной, можно и новую дораму себе поискать, но глаза слипались. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание потонуло в теплой, густой темноте, был не экран. Это были глаза Ларисы.
Она оторвалась от телевизора и смотрела прямо на меня. Ее зеленые, вертикальные зрачки в полумраке комнаты светились странным, почти осмысленным светом. Не кошачьим любопытством. А чем-то другим.
И я почувствовала, вернее, мне уже почудилось сквозь сон, как Тимофей тяжелым, теплым боком прижался ко мне еще сильнее. И как Рыжик у ног перестал дергать хвостом и замер, настороженно и тихо.
Звук, долетевший до меня из реальности, был не сочный хлопок закрытия ноутбука (я его так и не закрыла). Это было тихое, тройное, почти синхронное мурлыканье. Оно обволакивало, как колыбельная. И в нем, в этом странном хоре, мне почудилось что-то похожее на… согласие.
Я окончательно провалилась в сон. Но это был не обычный сон, а какое-то чувство падения. Будто диван ушел из-под спины, а теплые, пушистые бока котов растворились в пустоте. В ушах еще звенела мелодраматичная музыка из дорамы, но она смешалась с нарастающим гулом, похожим на ветер в гигантской трубе.
И где-то в самой глубине этого падения, уже на грани полного небытия, я поймала обрывок мысли — последнюю искру своего сарказма, затмеваемого нарастающим ужасом незнакомого пробуждения:
"Вот бы самой попасть в дораму".
И мир схлопнулся.
Проснулась я от того, что мне стало невыносимо жарко. Не от одеяла, а от какого-то плотного, стесняющего движения слоя ткани, обернутого вокруг тела. Голова гудела, как после дешевого вина, но не болела — была странная, ватная пустота.
Я потянулась, пытаясь скинуть с себя это неудобство, и мои пальцы встретили не привычную фланелевую пижаму, а что-то прохладное, скользкое и невероятно мягкое. Как шелк. Настоящий шелк.
Ну так же не бывает.
Естественно, я моментально проснулась. Перед глазами застыл странного вида потолок, и он был точно не из моей квартиры.
Что? Я после вина куда-то отправилась?
Никогда не страдала потерей памяти, ну и после развода не тянуло меня на приключения, хотя очень хотелось свалить все на это. Но я внезапно увидела свои руки. Точнее свои, но не мои. Черт, я не знаю, как это объяснить.
Впрочем, были и другие знаки. Я определенно лежала не на своем продавленном диване. Над головой было не пятно от протечки на потолке, а темное дерево балдахина, с которого струились струящиеся заневески. Воздух пах не пылью и кошачьим кормом, а чем-то тонким, древесным — сандалом или какой-то незнакомой благовонной палочкой.