Стиснув зубы, я навалился на упряжь. Полозья скрипнули в последний раз, вкатываясь в спасительную тень.
— Стой, — выдохнул, сбрасывая ремень.
Парни повалились прямо в снег. Спица зашелся сухим кашлем, Шмыга просто лег на спину, раскинув руки.
Из-за ближайшей опоры донеслось тихое фырканье. Снег захрустел под тяжелыми копытами. Из непроглядной тени вынырнула усатая морда мерина, а следом показалась телега с поднятым парусиновым верхом. На облучке восседал Васян. Здоровяк уложился в срок.
— Не разлеживаться! — скомандовал я, разминая онемевшее плечо. — Грузим, живо.
Рыжий спрыгнул на лед. Закипела работа. Облегчая волокуши, мы перебрасывали в сани тяжелые рулоны сукна, а сверху ящики с шелком и кружевами. Руки отваливались. Управились минут за десять.
— Значит так, — стянув картуз, утер я мокрый лоб. — Васян, Сивый, Упырь. Берете товар и гоните в приют. Разгружаетесь тихо, в сарае. Без нужды не суетитесь. Выглядите вы теперь прилично, морды кирпичом — и мимо. Трогайте.
Васян подобрал вожжи. Мерин напрягся, телега мягко выкатилась из-под арки и растворились в предрассветной мгле, направляясь к городским улицам.
Обернувшись, я опустил взгляд на лед канала. Вдоль всего нашего маршрута, от самого Варшавского вокзала, тянулась глубокая колея, продавленная полозьями и истоптанная следами.
Бросать это так было нельзя.
— Спица, Шмыга, Яська. Прыгайте на салазки, — скомандовал я.
Парни переглянулись, ежась от мороза. Спица непонимающе заморгал, переступая окоченевшими ногами.
— Куда? Зачем?
— Для веса. Садитесь, кому сказано! — Рваным движением я накинул на плечо ременную петлю, связывая оставшиеся сани цугом. — Оставим легавым путеводную нить. Пусть побегают.
Времени на долгие объяснения не оставалось. Троица послушно повалилась в корыта, поджав колени к подбородкам.
Ремень впился в многострадальную ключицу, когда спина изогнулась дугой. Обитые железом полозья противно скрипнули и сдвинулись с места. Кот потянул так же, тихо ругаясь под нос.
Мышцы мгновенно забились тупой, ноющей болью. Тело отказывалось тянуть этот нелепый обоз. Сапоги скользили. Легкие горели огнем. Каждое движение превращалось в пытку.
Мы уходили прочь от моста, забирая в сторону Невы, вычерчивая на нетронутом снегу глубокую, уверенную колею. Парни в салазках молчали. Кот только изредка оглядывался.
Спустя четверть часа впереди зачернела прорубь.
— Вылезайте, — выдохнул я, сбрасывая осточертевшую лямку.
Грудная клетка ходила ходуном. Колени предательски подрагивали. Парни горохом посыпались на лед, разминая затекшие конечности.