И тут неожиданно появляются реальные шансы на корону у Густава, двоюродного брата последнего польского короля.
Я усмехнулся, вспомнив нашу первую встречу с принцем, его заявление о своих притязаниях на польскую корону. Он меня изрядно повеселил тогда. Кто бы мог знать, что эти абсурдные претензии через несколько лет станут вполне реальными? И что я сам буду делать всё, чтобы одеть корону на голову взбалмошного шведа?
— Того не ведаю, государь, — развёл руками Лызлов. — Гонца расспросить?
— Толку с того спроса, — недовольно поморщился. — Да и какая теперь разница, отчего умер Сигизмунд? Главное, что умер! Ладно, ступай.
Лызлов поспешно вышел, а я ещё долго сидел за столом, размышляя. Как же не вовремя, а? Неожиданная, преждевременная смерть польского короля спутала весь план, заставляя ускорятся, спешить, суетиться. Теперь нужно было срочно женить Густава на Марии Шуйской и спешно отправлять его в Польшу прямо отсюда из Москвы, а не из Брянска, который я собирался дать бывшему господарю в вотчину. И мне будет сложно убедить патриарха в том, что этот отъезд был совершён без моего ведома. А там ещё Густав царевича Ивана католичество принять заставит!
Я невольно вздрогнул, представив реакцию отца Иакова на это известие. А там и по Москве слухи поползут. Вот только отступать я не намерен. Если удастся Густава на польский трон возвести, что там от этой Польши года через три останется? Нельзя такую возможность упускать!
— Иван! — гаркнул я, зовя своего секретаря. — Шведского принца пусть немедленно сыщут и сюда привезут. И чтоб трезвый был! Нужно будет, водой ледяной окатите. Живее!
Я проводил взглядом бросившегося к двери секретаря и неожиданно успокоился. К добру ли, к худу так рано умер Сигизмунд, уже не важно. Время сомнений прошло. Пришло время действовать.
14 апреля 1612 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.
— Он мёртв.
— Как всё прошло? — Власьев отложил в сторону недочитанный свиток, бросив его на стол, кивнул гостю на широкую скамью напротив. — Садись, пан. Может вина?
— Когда я от хорошего вина отказывался, — усмехнулся, устраиваясь за столом Доморацкий. — А плохого ты, дьяк, не держишь. Да и в глотке всё пересохло. Убивать — это так утомительно, — хохотнув, признался он.
— Так как всё прошло? — повторил свой вопрос глава посольского приказа, наполнив из стоящей рядом бутыли деревянную кружку — Ты передал иезуиту поклон от Фёдора Борисовича?
Доморацкий не стал торопиться с ответом. Он не спеша выцедил содержимое кружки, удовлетворённо крякнул, пригладив пышные усы. Власьев, вздохнув, вновь потянулся к бутыли. Он уже знал, что торопить пана Мацея нет никакого смысла. В трезвом состоянии бравый капитан был на редкость немногословен.