Шмыга прыгнул на нос, впередсмотрящим.
— Отчаливаем!
Выйдя на середину Невы, мы попали под ветер. Он здесь гулял вольно, пронизывая до костей, но гребля согревала.
— Давай, навались, Сивый, — подбадривал я, сидя на корме. — Вспомни, как Митрич тебя учил.
— Так Нева сама несет. Чего надрываться-то? — простодушно спросил он.
— Того, что время дорого. Греби, как на галерах, нам до рассвета надо успеть. Да и с братвой как бы не разминуться!
Сивый, не говоря больше ни слова, навалился на весла.
Слева по борту поначалу тянулся район Пески. Берег здесь был темным, неприветливым. Редкие, тусклые огоньки в окнах каких-то лабазов и складов лишь подчеркивали черноту. Ни набережных гранитных, ни гуляющей публики — только чернота и глухие заборы.
— Тихо! — вдруг шикнул Шмыга, припадая к бортам. — Огни!
Глянул вперед, всматриваясь вдаль.
Там, впереди, разрезая темноту мощным лучом прожектора, шел катер. Низкий, хищный силуэт, труба дымит, на корме — здоровенный флаг.
— Речная полиция, — определил я, чувствуя, как холодеет спина. — Обход делают.
— Спалят нас фараоны! Вон какой фонарь у них! — запричитал Шмыга.
— Не спалят, если дергаться не будем. Суши весла!
Мы замерли.
Катер прошел метрах в трехстах от нас, ближе к фарватеру. Луч прожектора скользнул по берегу, выхватив из темноты какие-то кучи мусора и сваи, мазнул по воде, не дойдя до нас всего ничего, и ушел дальше.
До нас донеслись обрывки разговора и пьяный смех с борта катера.
— Пронесло, — выдохнул Сивый.
— Повезло, что они ленивые, — кивнул я. — Дальше идем.
Постепенно берега менялись. Темные Пески остались позади. Справа по борту потянулись парки, деревья черными скелетами нависали над водой. Слева начали появляться первые признаки цивилизации — гранитные набережные, ровные ряды фонарей, отражающихся в воде длинными желтыми столбами.
Город спал, но это был уже другой город. Не бандитская Лиговка, а парадный Петербург.
— Скоро поворот на Фонтанку, — сказал я, вглядываясь в очертания мостов впереди. — Там, у Летнего сада, пост может быть. Так что идем тихо. Дышим через раз.
Мы скользили вдоль так называемой Гагаринской набережной. Здесь город уже не спал мертвым сном. Редкие экипажи проносились по брусчатке, стук копыт разносился над водой далеко, отражаясь от гранита.
— Эй, Пришлый, — зашипел с носа Шмыга, вытягивая шею. — Там стена! Реку перегородили!
Встревожившись, я глянул вперед. Действительно, поперек Невы, от берега до берега, покачиваясь на черных волнах, лежала темная, низкая полоса.
— Без паники, — осадил я мелкого. — Это Воскресенский мост. Плашкоутный.