— Давайте об этом после, Остап Степанович! — раздался плачущий голос Анны. — Надо его усадить.
— Сюды, пид вишню, тут попрохладнее будет…
Митю усадили на лавку, перед глазами появилось что-то бело-розовое, блестящее… наконец он понял, что это чашка с водой и, вцепившись в нее обеими руками, с жадностью сделал глоток.
— Чегой-то вам поплохело, панычу? — Физиономия хозяина истекала сочувствием, хоть ту же чашку подставляй. — Може, сголоднилы? Курочку резать прикажите?
— Есть мы у вас не будем! — немедленно заявил Ингвар, словно уже умирал с голоду, но горделиво отказывался принять от Бабайко и крошки хлеба. Ну и куска курицы. — Господину петербургскому щеголю не в первый раз дурно.
«Ах ты ж…» — Митя отставил чашку. Слабости своей этому наглому плебею он больше не покажет!
— За себя говорите, молодой господин Штольц! — Поручик основательно уселся за столик под вишней и потянул к себе жбан с квасом. — Я не собираюсь обижать любезного хозяина отказом.
— Ингвар, вы ведете себя отвратительно! — возмутилась Анна Владимировна. — Надо было подумать, что Митя с дороги, и эта неустроенность их имения… Господин Бабайко, Митя — сын Аркадия Валерьяновича Меркулова, нового хозяина заброшенного имения.
— Я веду себя отвратительно? Какая подлость… — начал было Ингвар, но его голос потонул в вопле хозяина дома:
— Че-е-его? — во всю глотку рявкнул Бабайко, и его физиономия опять нависла над Митей, только сейчас она вовсе не была сочувствующей. — Это как это? Мне то имение в губернской управе твердо было обещано… Не могли его никому, окромя меня продать!
— Не все в губернской управе решается, Остап Степанович, — в голосе Ады звучало острое злорадство. — Митиному батюшке имение государь подарил. За заслуги на полицейском поприще.
— Полиц… — начал Остап Степанович и с размаху хлопнулся на скамейку по другую сторону деревянного стола под зреющими вишнями. — Новые хозяева, выходит… Полицейские, выходит… — Его глаза забегали туда-сюда, как у крысы, выглядывающей, в какую нору нырнуть. Похоже, сейчас он сообразил и зачем тут был Юхим, и какую весть сторож так спешил ему передать.
— Полицейский — только батюшка, — невинно уточнил Митя, с интересом разглядывая поданную ему чашку: на бело-голубом боку золотом красовался уже знакомый вензель старых хозяев их нынешнего поместья. Смотреть на ошеломленного лавочника было так забавно, что даже дурнота отпустила, да и вонь, хотя и не исчезла вовсе, но словно бы отползла — и затаилась, как бешеная, но хитрая псина, готовая в любой момент вцепиться в горло неосторожному прохожему.