— И русский жемчуг! — Осипов поднял палец, и его голос приобрёл особую теплоту. — Наши северные губернии всегда славились жемчугом. Техника «крытья», головные уборы, которые весили несколько килограммов…
Старик помолчал, потом добавил, уже тише:
— В семнадцатом веке были такие роскошные кокошники… В восемнадцатом-девятнадцатом — виртуозные серьги: банты, букеты, бабочки из жемчуга. Это — наша национальная гордость. Мы должны показать её гостям из Поднебесной!
— Согласен, — кивнул Ковалёв. — Пусть это и не совсем ювелирное искусство, да и жемчуг — материал неартефактный. Но обойти вниманием его нельзя.
— Можно включить и бытовые предметы, — Василий перешёл к следующему пункту. — Императорский серебряный чайный сервиз с инкрустацией, расписные табакерки, каминные и карманные часы… Предметы повседневной роскоши, показывающие, что мастерство пронизывало всю жизнь, а не только парадные залы.
— И современные работы, — добавил я. — Не только конкурсные. Дюваль, Осипов, наши коллеги. Покажем, что традиции сохранились и по сей день.
Климов, который молча записывал всё это время, поднял голову.
— Господа, у меня уже тридцать семь позиций. И, судя по вашему энтузиазму, это только начало.
— Пятьдесят минимум, — напомнил Ковалёв. — Лучше иметь запас и отобрать лучшее, чем судорожно искать экспонаты в последний момент.
Следующие два часа мы провели за составлением списка — подробного, с описаниями, датировками, местами хранения и логистическими пометками.
Яйца Фаберже вошли в список отдельным блоком. Я предложил семь — самые знаковые: «Курочка» — первое яйцо, с которого всё началось, «Ренессанс», «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное», «Ландыши» и яйцо-часы «Петушок». Осипов добавил восьмое — «Транссибирскую магистраль», за инженерную виртуозность механизма.
— И миниатюрные копии императорских регалий, — вспомнил я. — Те, что были представлены на Всемирной выставке в Париже в тысяча девятисотом году. Прадед тогда выставил их вне конкурса, поскольку сам был членом жюри. Успех был ошеломляющим.
Василий посмотрел на меня.
— Откуда ты знаешь такие подробности, Саша?
Кхм, ну как сказать… Я хорошо помню, как сам над ними работал и как вёз в Париж. И какой ажиотаж поднялся вокруг этих миниатюрных изделий…
— Семейный архив, — ответил я с невинной улыбкой.
Перед глазами вспыли давние воспоминания. Парижский павильон, толпы восхищённых посетителей, Бушерон и Лалик за судейским столом… Жара, шампанское и ощущение небывалого триумфа…
К концу третьего часа список насчитывал шестьдесят три позиции. Климов аккуратно переписал его набело — в трёх экземплярах: для Баранова, для комиссии и для архива.