Всё-таки права была Настенька, когда провожала меня будто бы на войну — именно там я и оказался. Видимо, что-то такое чувствовало её сердечко, что-то такое, чего не объяснить словами.
Афган встретил меня жарой и пылью, но там было лучше, чем в части. Честнее как-то и меньше армейской глупости и уставщины. Правда, повоевать пришлось изрядно.
В один из боевых выходов, уже под конец службы, когда до дембеля оставалось всего ничего, наша колонна попала в засаду, и я четверо суток плутал по ущельям с раненым командиром на плечах. Чего только не натерпелся, но именно тогда страх, липкий и сковывающий, ушёл навсегда. Осталась лишь холодная решимость и осознание того, что умереть всё равно рано или поздно придётся.
Потом, уже в госпитале, где симпатичные медсестрички залечивали мои телесные и душевные раны, ко мне подошёл интересный мужчина в сером костюме и с комитетской физиономией. Он увлекательно рассказывал о долге перед Родиной, о необходимости противостоять империалистической агрессии и о многих других правильных вещах, а в конце предложил пройти отбор в специальный отдел КГБ. Я отказался, поскольку считал, что все долги мной уже розданы, а прокля́тые империалисты в ближайшем будущем самоликвидируются, не выдержав собственной гнусности. Мужчина в костюме не обиделся, а только улыбнулся и протянул визитку с одним телефонным номером.
— Звоните, если надумаете, — на прощание сообщил он.
За спасение руководства меня наградили дембелем и медалью, и я отправился назад в Москву, где уже полным ходом шла перестройка. Ускорение, гласность и демократизация принесли с собой много нового, в частности — наркотики, которые начали косить молодёжь не хуже автоматных очередей в Афгане.
Пристрастилась к заразе и моя сестрёнка… Когда я впервые увидел Настеньку после армии, то даже не узнал её. Осунувшаяся, серая, с мешками под глазами — она как будто жила в полусне и только едва заметно улыбалась. Не человек, а тень.
Я пытался помочь ей, спрятать, увести от этой напасти, но ничего не вышло — она просто сбежала. Через пару дней я нашёл её в каком-то притоне на продавленном диване — холодную, с остановившимся взглядом и тонкой ниткой слюны, стекавшей из уголка рта. Моя Настенька умерла. На войне мне довелось видеть всякое, но смерть сестры чуть не лишила меня рассудка. Не помню, сколько тогда простоял над её телом…
— А чё она, так и не проснулась?
Вопрос задал тощий парень, который, оказывается, всё время был в соседней комнате.
— Чего? — я смотрел, но не мог сконцентрироваться на нём, перед глазами всё плыло.