Экран ждал одной фразы: «Активировать „эхо“ протокол».
Макс долго сидел в пустой квартире. Картонные коробки, ритуальные ленты, пепел в урне — всё ещё пахло смертью. Он не знал, зачем это делает. Он ведь никогда не говорил отцу «я тебя люблю». Да и отец не говорил. У них вообще были трудности с выражением эмоций. Он сказал:
— Активировать эхо.
Пауза. Щелчок. Экран моргнул несколько раз. Голос «эхо» интерфейса. Сначала сухо, как диктор в банке:
— Здравствуйте. Инициализация модели завершена. Подтвердите контекст. А потом:
— Макс? Это ты?
Он замер.
— Ты, наверное, опять не ел. И опять пьёшь этот чёртов кофе натощак. Ну, рассказывай. Как ты там?
Макс не знал, плакать ему или смеяться. «Эхо» звучало слишком точно. Слишком похоже. Вышел на кухню. Пространство вокруг было умным, но неумолимым. Холодильник напоминал о дефиците витамина D, кофемашина рекомендовала воздержаться от кофеина. На стеклянной панели плиты мигала фраза:
«Ромашка. Последний стресс-индекс превышен. Уровень тревоги: 72%.»
Он отмахнулся. Их было всё больше — советов, подсказок, коррекций, но это были уже не просто алгоритмы. Это были чьи-то тени. Настроенные под чью-то систему ценностей. Под голоса ушедших, забытых, идеализированных. Он знал, как это работает. Он сам писал часть кода: систему нейронастройки эмоционального веса фраз — чтобы голос был «ближе к сердцу». Чтоб звучал правильно. Он создавал оружие утешения, и теперь оно стреляло по нему.
Макс не заметил, как включил экран стены. Новости шли фоном.
— … в третьем квартале откроется новая консультационная палата, полностью укомплектованная цифровыми тенями ушедших специалистов. Согласно новому закону, граждане обязаны не менее трёх раз в месяц проходить сессии с эхо, соответствующим их профессии, образу мышления и психотипу…
Выключил. Посмотрел в окно. Там шёл дождь. Настоящий. С шумом, с каплями на стекле, с запахом мокрого асфальта. И никто из «эхо» не мог его почувствовать. Макс закрыл глаза. В памяти всплыла старая кухня. Было лето. От окна пахло луком и горячим асфальтом. Отец в майке, с чашкой в руке, босиком, сердитый. Он только что поругался с мамой — на ровном месте, как обычно. Макс сидел за столом, пятился от тарелки с манной кашей. Ему было лет шесть.
— Ну и до скольки ты собираешься это обдумывать? — спросил тогда отец, глядя на ложку в его руке. — Это же просто — берёшь и ешь. Не надо драм. У нас не театр.
Макс еле-еле сдерживал слёзы. Он помнил четко, что терпеть не мог манку. И знал: если скажет, что ненавидит её, — начнётся лекция. Или хуже — разрядная тишина. Но тогда произошло странное. Отец вздохнул. Посмотрел на кашу, на сына, снова на кашу. Постоял некоторое время. А потом молча забрал тарелку и, не говоря ни слова, вывалил её в раковину. Включил воду. Шум воды казался безмерным. Макс боялся пошевелиться. Отец вернулся, налил ему какао и положил два бутерброда с маслом и солью.