И он сидел посреди всего этого. Сидел на полу, прислонившись к дивану, в мятых дорогих трениках и футболке, и смотрел в окно пустым, ничего не отражающим взглядом. Его светлые волосы были сальными и спутанными, щетина почти переросла в бороду. Но черты лица, этот упрямый подбородок и разрез глаз… сердце сжалось болезненным, забытым спазмом.
Питер. Мой Питер. Первая любовь, первая боль, первый предатель. Тот, кто уехал в столицу после школы, не оглянувшись, и чьи редкие письма становились всё холоднее, пока не иссякли совсем.
— Пит, смотри, кого я привёл, — бодро, но с ноткой напряжения сказал Алекс.
Питер медленно, как будто с большим трудом, перевёл на нас взгляд. Он скользнул по Анне, по Алексу, и остановился на мне. В его мутных голубых глазах что-то дрогнуло. Сознание, будто сквозь густой туман, попыталось выплыть на поверхность.
— Лена? — его голос был хриплым, неиспользуемым инструментом. — Врач… Ты же хотела быть врачом.
— Стала, — коротко ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Я оглядела его с чисто профессиональной оценкой: тремор пальцев, одутловатость лица, слабость в мышцах. Это было уже далеко не начало.
— Врач, — он усмехнулся, и это было жалкое, горькое подобие улыбки. — Отлично. Можешь выписать мне что-нибудь… чтобы не так тошнило по утрам?
— Я не для этого здесь.
— А для чего? — он с вызовом посмотрел на Алекса. — Спасать душу? Утеряно. Искать смысл? Не найдётся. Родители за границей, заводы, пароходы. Брат… — он замолчал, и по его лицу пробежала тень настоящей, острой боли. — Брат героически тянет всё на себе, больной, святой человек. А я вот так. Потому что могу.
В его словах не было злобы. Была усталая, всепоглощающая жалость к самому себе. Та самая, что разъедает душу быстрее, чем спирт — печень.
— Алекс говорит, тебе нужна помощь, — начала я, делая шаг вперед и наступая на хрустящую обёртку. — Медицинская. Ты отравляешь свой организм. Системно.
— Мой организм, мои проблемы, — отрезал он, потянулся к полупустой бутылке пива на столике.
Анна не выдержала:
— Пит, прекрати! Опомнись! Ты же умрёшь!
— А кому это интересно? — он приложился к горлышку, и его взгляд поверх бутылки снова устревился на меня. В нём читался немой, истерзанный вопрос. И вызов.
Я чувствовала, как во мне сражаются два человека. Одна — девушка, которую когда-то бросили, и чьё сердце до сих пор ноет от этой детской обиды. Другая — хирург, который видит перед собой пациента. Сложного, сопротивляющегося, но пациента. И третья — совершенно новая, загнанная в угол женщина, которой этот несчастный пьяный наследник строит мост в новую жизнь.