Савамура шагнул вперед, и на его лице отразилась неловкость.
— Мей-сенсей, мы говорили с их семьями, — начал он, явно чувствуя себя неуютно. — Они… они отказываются.
Мей выслушала его, и ее губы скривились в едва заметной, презрительной усмешке.
— Чудо? — переспросила она, и в ее голосе прозвучал чистый, незамутненный цинизм. — Чудеса — это для сказок и дешевых сериалов. У этих пациентов нет шансов. Их тела поддерживаются исключительно аппаратурой.
Она сделала паузу, обведя взглядом наши растерянные лица.
— До конца недели чтобы их перевели. Найдите слова, убедите родственников. Скажите им, что мы не можем тратить драгоценные ресурсы и койко-места на тех, кому уже ничем не помочь, когда в коридоре ждут те, кого еще можно спасти. Это неэффективно. И жестоко по отношению к живым.
Она уже собиралась уйти, но тут ее взгляд снова наткнулся на меня. Она видела несогласие, которое я даже не пытался скрыть. Мей сделала несколько шагов ко мне, остановившись так близко, что я мог разглядеть золотистые искорки в ее темных, как омут, глазах.
— Вы чем-то недовольны, ординатор Херовато? — тихо спросила она.
Я молчал. Что я мог ей сказать? Что она неправа? Что даже у безнадежных есть право на уважение и надежду их близких? Это прозвучало бы как наивный лепет идеалиста.
— Позвольте, я вам кое-что объясню, — продолжила Мей. — В этом мире, Херовато, есть только два типа пациентов. «Пациенты, которых я спасла» и «пациенты, которых не спасу даже я». Третьего не дано.
Она смотрела мне прямо в душу, и в ее взгляде была не жестокость, а какая-то страшная, выстраданная усталость. Усталость бога, который слишком хорошо знает пределы своих возможностей.
— Наша работа — это война. Война с ограниченными ресурсами: временем, койками, силами. И в этой войне мы должны быть прагматиками. Мы не можем позволить себе роскошь гоняться за мертвецами, когда вокруг нас умирают живые. Наш долг — спасать тех, у кого есть шанс. А сентиментальность, — она криво усмехнулась, — оставьте для мелодрам. Здесь ей не место.
Она развернулась и пошла прочь по коридору, ее каблуки отбивали по полу четкий, безжалостный ритм. Я смотрел ей вслед, и во мне боролись два чувства. Я понимал ее логику. Но я не мог с ней согласиться. Потому что для меня каждый пациент, даже самый безнадежный, был не просто койко-местом. Он был чьим-то отцом, мужем, сыном. И его жизнь, даже угасающая, имела ценность.
Справка:
Нестабильная стенокардия — состояние перед инфарктом, когда боль в груди становится более частой, сильной и непредсказуемой. Сердце кричит о помощи, прежде чем совсем отчаяться.