Нет, это все же галлюцинации. Предсмертные.
— Да хоть бы и так. — Мара улыбнулась. — Можешь считать происходящее сном или игрой воображения. Принципиально лишь твое согласие.
Собственно, а что я теряю?
— Что конкретно я должна сделать? Выжить?
— Выжить, — согласилась Мара. — И доказать невиновность… одного человека.
— В чем его обвиняют?
— Жизнь или смерть? — перебила меня Мара. — Ты все узнаешь… в свое время. Если выберешь жизнь.
Можно подумать, тут есть из чего выбирать!
— Жизнь, — сказала я.
— Этого достаточно.
Беседка исчезла, Мара — тоже. Я не уловила момент перехода. Моргнула и…
Жар. Запах гари. Боль.
Это обрушилось на меня, заставило скорчиться… на земляном полу. Болело все тело, будто меня избили, переломав кости. Огонь не бушевал вокруг, но был близко. Я его чувствовала. Лопнуло стекло в небольшом окне, занялась огнем солома, сваленная в углу.
И это, по мнению Мары, жизнь⁈ Из огня виртуального меня сунули в огонь реальный. Да я вот-вот сгорю в каком-то сарае! Ни пошевелиться не могу, ни закричать. И дара своего не чувствую.
Я попыталась встать, превозмогая боль, но добилась лишь тьмы в глазах. Последнее, что запомнилось, треск падающих досок и низкий мужской голос, поминающий бесов и исчадий ада.
Хотелось пить.
Приятное чувство. Если меня мучает жажда, значит, я жива. Во всяком случае, хотелось в это верить.
А вот боли или иного дискомфорта я не испытывала. И это странно. Если меня избили и бросили в огонь, должны остаться синяки и ожоги? То есть, не у меня, а…
Нет, уже у меня. Беседу с богиней Марой я помнила ясно и четко.
Как и то, что зовут меня Яромила Морозова, и мне семь лет от ро…
Стоп! Как… семь? И имя… имя… и мое, не мое! Одновременно!
Я распахнула глаза, забыв, что хотела притворяться спящей до того момента, как приведу мысли в порядок. Впрочем, в комнате никого и не было.
Или в палате? Светлые стены и потолок, широкое окно без штор. Стекла снизу закрашены светлой же краской. Пустая кровать у окна. Вторая — моя, у противоположной стены. Все это я смогла рассмотреть при свете тусклой лампы, стоящей на тумбочке у кровати. За окном — ночь.
Почему я решила, что это палата? Я ведь как-то лежала в больнице. Там на окнах висели жалюзи, на стене — телевизор, и кровати были другими, и тумбочки. Может, из-за запаха? Он больничный, лекарственный, замешанный на ядреной хлорке. Или, потому что Яромила здесь не впервые.
Яромила. То есть, я.
Я посмотрела на свои руки. Маленькие, детские, с неряшливо обломанными ногтями на тоненьких пальчиках. Ощупала лицо, хоть это и не помогло мне представить, как я выгляжу.