— Отстань, — пробурчала я, пытаясь вырваться.
— Яра, пожалуйста, помоги. Без тебя не справлюсь, — выпалил он.
— Что еще случилось⁈ Что-то с Матвеем?
Я похолодела. Это на первый взгляд могло показаться, что самый страшный удар Матвей получил по лицу. Но что, если у него внутреннее кровотечение⁈
— Еще нет, но случится. — Бестужеву определенно не понравилось, что я беспокоюсь не о нем, но руки моей он не отпустил. — Если он вернется домой в таком виде.
— В смысле… — растерялась я.
— Яр, долго объяснять! Отведи его к врачу. Я дам адрес и оплачу лечение.
— Сава, ты… больной? — Я выразилась бы точнее, но воспитание не позволило. — Ты его избил, а теперь…
— Ты поможешь или нет? — оборвал меня Бестужев.
— Можно подумать, он меня послушает! — воскликнула я. Исключительно из вредности. — Не хочу туда возвращаться. Я вас в сквере подожду.
Бестужев кивнул и исчез.
Ненормальные. Оба!
Горожане торопились по своим делам. Или неспешно прогуливались по скверу: с детьми, с собачками, в одиночку. Шуршали по асфальту шины. Обычный городской шум успокаивал.
Сильно ли я ошибаюсь в том, что драка произошла из-за меня? То есть, так оно и есть, если я виновата в том, что случилось на приеме. Могли бы Савелий и Матвей поговорить и разойтись, если бы я не пришла в кафе раньше оговоренного времени? Вероятно, нет, если Савелий принес палки. Но, возможно, драка не была бы столь… яростной.
— Чего ты хотела? Я слушаю.
Я не заметила, как они подошли, и подскочила, услышав слова Матвея. И поежилась под неприязненным взглядом.
Кровь он смыл, но набухшее веко закрыло глаз. Багровая полоса перечеркивала лицо. Нижняя губа рассечена.
— Тебе нужно к врачу, — сказала я.
— Как-нибудь сам разберусь, — ответил Матвей. — Это все?
За его спиной Бестужев сделал страшное лицо. Мол, уговаривай, как хочешь, отпускать его нельзя. Вот же… придурок. С чего он, вообще, решил, что Матвей не хочет лечиться?
Я прикинула варианты. Если бы уговаривать пришлось Савелия, я пообещала бы ему вечер в клубе. А Матвей… Сильно ли он изменился за десять лет? Навряд ли, если прикрыл туманом Клаву.
Чтобы заплакать, нужно подумать о чем-то очень грустном. Я представила Николая Петровича в гробу — и слезы покатились по щекам.
— Ты чего? — растерялся Матвей.
Савелий округлил глаза.
— Тебе трудно, что ли? — всхлипнула я. — Я… я испугалась. — И это, между прочим, правда. — На тебя смотреть больно.
— Не смотри, — неуверенно буркнул Матвей.
— Ты не можешь меня простить… — прошептала я, старательно изображая отчаяние.
Савелий почесал в затылке и показал мне кулак с поднятым большим пальцем.