— Айси, — позвонил Краусс, — ходят слухи, что Вы балуетесь новой теорией онкогенеза.
— Вряд ли я назвал бы это баловством, — ответил Кантор, — я отношусь к этому чертовски серьёзно, хотя это всё ещё гипотеза.
На первый взгляд концепция Кантора была относительно простой. По его мнению, вездесущим виновником должен быть белок. Прежде чем он смог бы нанести ущерб, белок должен был проникнуть в клетку через одну или, часто, несколько клеточных мембран. За одним редким исключением все такие клеточные мембраны допускают транслокацию только в одном направлении. Для Кантора это было ключом: что, если химическое изменение, предположительно вызванное мутацией, допускает двустороннее проникновение канцерогена в нормальные клетки? Тогда один злоумышленник мог ворваться в клетку, причинить вред, выйти, войти в следующую клетку и в следующую… Сигналом, ответственным за односторонний транспорт белков через клеточные мембраны, всегда является структурный сегмент вблизи конца белковой молекулы со «свободной» аминогруппой. Из двадцати известных аминокислот, составляющих белковую молекулу, только одна — аргинин — имеет три таких «свободных» аминогруппы, присоединённых к одному атому углерода. Ключевое предположение Кантора заключалось в том, что мутации, вызывающие изменения в составе аргинина белковых молекул, были ответственны за внезапное открытие двусторонних белковых каналов.
— И? У Вас есть способ проверить это? — Краусс сразу нашёл слабое место Кантора. Он ещё не придумал ни одного эксперимента, который мог бы продемонстрировать правильность его гипотезы, а гипотеза без доказательства иногда хуже, чем бесполезна — она может быть опасной. Человек может провести остаток своей экспериментальной жизни в погоне за радугой. С неохотой Кантор признал это.
— Нет, я ещё не придумал, как проверить это предположение. Но я работаю над этим.
— Пока Вы работаете над этим, почему бы Вам не прийти и не рассказать нам всем о своей серьёзной гипотезе? — в трубке отчётливо было слышно хихиканье Краусса, — может быть, мы сможем избавить Вас от необходимости тестировать её.
Когда людей приглашали выступить на еженедельном семинаре Краусса, они приходили. Три недели назад Кантор получил травму колена в Кембридже, и теперь, на следующее утро, он завтракал в кафе «Брэндивайн», просматривая свои записи. Поначалу он волновался о том, выдержит ли его гипотеза какое-нибудь из печально известных критических замечаний Краусса — этот человек мог быть безжалостным даже к своим друзьям, — но после утреннего мозгового штурма в туалете Кантор чувствовал себя в высшей степени уверенно. Он не собирался рассказывать о своём озарении — эксперименте, который превратит гипотезу в неопровержимый факт — Краусу или кому-либо ещё в Гарварде. Это должно было подождать, пока эксперимент не будет осуществлён. Но Кантор был уверен, что это сработает. Он интуитивно чувствовал, что это было слишком красиво, чтобы не сработать.