— Зря, — ответил я, глядя на рассветное небо. — Кулаками рот не заткнёшь. Только злости прибавишь.
— А чем заткнёшь? — Захар поднял на меня глаза. В них была преданность, но и тревога. — Они ж верят, Семён. Народ тёмный. Им сказку страшную расскажи — они и рады бояться.
— Делом, Захар. Делом, — я положил руку ему на плечо. — Собирай наших. Весь десяток. И в лекарскую избу, ко мне. Будем разговор держать.
Я знал, что Гришка-дурачок наблюдает из какой-нибудь щели. Или один из его прихвостней. Видит, как я собираю своих. Пусть видит. Пусть думает, что мы готовимся к обороне или побегу.
На самом деле мы готовились к тому, чтобы перевернуть доску. Но пока надо мной висела тень измены, каждый мой шаг был прогулкой по минному полю. И я чувствовал, как тикают секунды на таймере бомбы, подложенной под мой авторитет…
Следующий день. Пасмурное утро. Густой туман стелился повсюду. Сырость пробирала до костей, заставляя старые раны ныть, напоминая о каждом пропущенном ударе и каждой неудачной сделке с судьбой.
Я сидел на крыльце своей избы, допивая остывший травяной отвар, и смотрел, как в молочной мгле растворяются очертания частокола. В голове крутился план контрмер против информационной атаки Григория, но работа шла туго. Трудно строить стратегию защиты бренда, когда твой «офис» готовят к сносу, а тебя самого — к увольнению без выходного пособия, зато с петлёй на шее.
Тишину разрезал топот бегущих ног. Вскоре из тумана вынырнула фигура посыльного — того самого вихрастого паренька, который уже стал «вестником перемен» в моей жизни. Он бежал быстро, шлёпая лаптями по грязи, и вид у него был встревоженный.
— Десятник Семён! — запыхавшись, крикнул он, едва поравнявшись с моим крыльцом. — Срочный сбор! Наказной атаман всех десятников к себе кличет! Немедля!
Я медленно поставил кружку на ступеньку.
— Опять смотр? — спросил я устало. — Или снова нужники инспектировать будем?
— Нет, батя, — паренёк округлил глаза, переходя на шёпот. — Дело серьёзное. Там… там в избе свет всю ночь горел. И крики слышны были. Страшные. Будто режут кого. А потом затихло всё.
Я нахмурился. Крики ночью в резиденции Орловского? Не слышал. И это не вписывалось в график его бюрократической рутины. Филипп Карлович предпочитал тишину и благовония, а не застенки инквизиции. Если только…
— Кто ещё приглашён? — спросил я, поднимаясь.
— Все. Сотник Тихон Петрович, Остап, Митяй, другие десятники.
— Понял. Иду.
Я вернулся в избу, накинул кафтан, проверил, легко ли ходит чекан в петле. Инстинкт подсказывал: это не суд надо мной. По крайней мере, не прямо сейчас. Для суда толпу собирают на плацу, а не зовут командиров в узкий круг. Это совещание совета директоров. Экстренное.