Женщина была настолько красива, что у Михи поневоле перехватило дыхание. Он смотрел и понимал, что не способен наглядеться. Что он должен запомнить каждую черту этого вот совершенного лица. Его фарфоровую бледность. Темные волосы, что оттеняют её. Темные же глаза, яркие, словно угли костра. Взгляд обжигает. А шею будто невидимая рука перехватила.
Он смотрит.
И смотрит.
А она смотрит на Миху. Видит? Что? Спросить бы, хоть что-то спросить, но предательская слабость сковывает все тело, оставляя одну лишь способность: дышать.
Для нее.
Ради нее.
Разве не в этом счастье?
И Дикарь внутри воет, то ли от отчаяния, то ли проваливаясь в безумие. Гремят барабаны, заглушая вой. И алой точкой вспыхивает след прикосновения.
Во рту горечь чужой крови.
Он и забыл.
И о нем, и о буром осколке, что впивается в грудь, проплавляя кожу. Боль столь сильна, что Миха с трудом сдерживает стон.
— Надо же, еще и сопротивляется! — ее голос подобен грому и вместе с тем Миха стонет от счастья, что позволено ему слышать этот голос.
Этот стон заглушает другой.
Горит грудь.
Горит голова. Горит он весь, наполненный этой вот отданной кровью. И барабаны. Миха забыл и про них. Уже забыл. Дикарь внутри мечется, но он совершенно бессилен.
— Ничего, дорогой, сейчас мы все исправим, — она подходит.
От ее рук пахнет лесным вереском и еще другими травами. Болотом. Смертью. И сами эти руки отвратительно холодны.
Притягательно холодны.
— Не надо, не мучай себя.
— Миара! Стой!
Голос-окрик, в котором слышится отчаяние. И голос-то знаком.
— А вот и ты, братец. Нашелся. Перестань. Нельзя же, чтобы такая игрушка попрапала, верно?
Она заглядывает в глаза. В самую суть. И губы касаются губ, поцелуй её — яд, и понимания этого достаточно, чтобы очнуться.
Всего на долю мгновенья.
Но за мгновенье можно сделать многое. И руки вскидываются, пальцы сминают тонкую ткань платья, чтобы сомкнуться на горле. Их, эти пальцы, сводит судорога. И пойманная женщина хрипит, теряя всякую привлекательность. Она бьется рыбиной, которую вытащили из глубин морских. И губы немо разеваются, пытаясь сделать хоть один глоток воздуха.
Нет.
Нельзя.
Или она, или Миха. Сознание смывается волной ужаса, и Дикарь вновь кричит, а Миха… Миха смотрит, как уходит жизнь. Это тоже красиво.
И еще немного жаль.
Боль, его пронизывающая, становится невыносимой, и он кричит. Его крик мешается с хрипом женщины, которая тоже обречена.
На плечи наваливаются.
Кто-то.
Извне.
Тянут. Бесполезно. Миха держится. И держит.
Сознание окончательно рассыпается, не способное вынести такой боли. И пускай. Миха не станет цепляться за него. Он ведь неправильно поступил. Нечестно.