Мгновенно опять свирепею. Хочется вдавить педаль газа в пол, догнать его и вытрясти из него всю душу. Но это и без меня вскоре сделают. Надо только чуть-чуть подождать. И отписать ему все, что он просит. До копейки.
— Он тебя бил? — на всякий случай уточняю.
Отрицательно качает головой.
Уже хорошо.
— Успокойся, — протягиваю руку и трогаю Мишу за плечо. Слегка сжимаю.
Ноль реакции.
— Людей любят, а вещами пользуются. Но у твоего мужа все наоборот. Перепишешь все на него, как просит. И он получит от Лопырева столько «любви», сколько ни от кого не получал.
Мне это даже на руку. Ничего не придется организовывать, чтобы научить его, как обращаться с женщинами. Можно ведь было все решить без этой драмы с дешевыми спецэффектами. Тварь.
И все эти аферы с начисленными сверху премиями, которые наверняка произошли в сговоре с вышестоящим руководством, и подстава того же начальника, чтобы занять его место, очень даже укладываются в общую картину, почему он сейчас так с Мишель обошелся. Иной раз алчность и подлость не имеют границ.
Смотрю на нее, на ее живот и в груди жжет. Нестерпимо жжет. Зато теперь вполне становится понятно, почему тянуло к ней, словно намагниченного.
Вот почему.
Я отец.
Охренеть.
И подобное в моей практике и впрямь впервые.
Демьян
— Куда мы едем? — отмирает Мишель, когда я трогаюсь с места.
Она смотрит на меня испуганно, отчего я сжимаю руль крепче, борясь с агрессией и желанием не здесь сидеть, а все же ехать к Маю. Животные инстинкты, как ни крути, никто не отменял. Но там почти подписанный контракт с необратимыми последствиями, напоминаю себе и гашу ярость. Лишь подождать, повторяю про себя. А сейчас надо на других моментах акцентировать внимание. Например на том, что Мишель необходима спокойная обстановка.
— Ко мне домой, — отвечаю, отчего на ее лице появляется недоумение.
— Домой? — шепотом переспрашивает и снова бледнеет.
Мы так и не поговорили про мою личную жизнь, точно.
Тянусь за пачкой сигарет, чтобы малость успокоиться, но тут же себя одергиваю.
— Я не живу с Саидой. Месяца два как, — зачем-то добавляю, хотя это не имеет сейчас никакого значения.
— П… почему?
— Да вот так сходу и не объяснить. Очень многое изменилось после того, как она пришла в себя и начала проходить реабилитацию.
Мишель поджимает губы и снова отворачивается.
А я опять по кругу мотаю два слова в голове: я отец. И не понимаю, что испытываю. Смятение? Трепет? Страх? Радость? Да все разом.
— Эта ситуация дико напоминает ту ночь, когда мы с тобой встретились. Отчим практически, как Май, выкидывал мои вещи из дома… — произносит Мишель так тихо, что едва могу расслышать.