— Что ж, побережем мою фортуну. Моя гипотеза пока совпадает с вашей во многом, я непременно поделюсь, но дайте погибнуть от неутоленного любопытства. Какое же объяснение придумали вы?
— И вот здесь снова появляется трефовый валет, — приступила я к самой шаткой части своих домыслов.
В трефовом валете в самом деле было что-то Никифоровское. Может быть, мерзкие усишки или нечто другое, я не могла сказать точно, но при взгляде на эту карту мне живо вспоминались морозный вечер, темный проулок у «Бристоля», зловонное дыхание и ощущение чудовищной беспомощности.
— Воды? — предложил Белозерский, словно почувствовал, что у меня першит в горле.
— Нет, все хорошо, — отказалась я. Разумеется, это было не так, и мне порядком надоело переживать тот ужас, но прошло слишком мало времени, чтобы оценить, насколько сказалось на мне нападение, и когда я приду в себя окончательно. Однако желания выговориться не было, да и чужая жалость тоже, скорее, раздражала. Я заставила себя вернуться к теме:
— Я буду упорствовать в своем мнении, что не Самсонова забиралась в спальню к Гавриловой, будь она хоть дважды сообщница Петра Генриховича. К тому же в том не было надобности. Лариса вхожа в дом и, как показал сегодняшний день, изобретательна достаточно для того, чтобы найти возможность попасть в комнату к Ариадне Пантелеевне способом попроще. Забрать фотографическую карточку мог пожелать сам Петр, а когда у него не вышло, Самсонова устроила свою эскападу. И снова рвется вся цепочка. Самому Гаврилову совсем не с руки лезть в дом, он слишком тщательно заботился о том, чтобы его никто не заметил. Логично было бы предположить, что для этого дела он отрядил бы Никифора. Тот моложе, ловчее. Я бы поставила на него.
— Согласен. К тому же мы уже знаем, что молодчик готов преступить черту. Он пошел на попытку убийства, что ему стоит пошариться в чужих вещах?
— Ваши слова звучат так, будто уже приговорили его…
— Ирина Константиновна, я испугался за вас у «Бристоля», — резко обрубил князь. — А я ненавижу это чувство. И не испытываю симпатий к преступникам. Неужели у вас Никифор вызывает жалость? Полно вам. Лишнего вменять ему нет смысла. Каторга и так ему обеспечена, — Александр Павлович, вертевший в пальцах нож для вскрытия писем, закончив фразу, пригвоздил трефового валета к столешнице, вероятно повредив и ее, и сукно. — Снисхождения от меня этот червь не дождется.
Наверное, я должна была устрашиться подобной выходке, однако я наоборот почувствовала себя довольной.
— Жалости к Никифору во мне нет, — расписалась я в своей черствости и мстительности. — Видимо, я не так благочестива, как подобает честной христианке. Ни всепрощением не пылаю, ни желанием подставить другую щеку. Однако, трефовый валет вносит сумятицу в мои рассуждения. Его роль интригует не меньше остальных тайн. Отставим пока в сторону первое нападение. Я не могу найти объяснений для второго. Для чего ему было нападать на меня? Чем я могла бы помешать Никифору? Ничем. Я не имею никакого влияния на его жизнь, не пакостила его матери и вообще мои дни в доме Гавриловой сочтены.