Ярость закипает мгновенно, выжигая все остальное. Моя «святая» оказалась обычной актрисой, которая просто ждала лота покрупнее. Значит, принципы тоже имеют срок годности, да?
Ставлю бокал на столик и отлипаю от перил. Теперь мне не скучно. Теперь я хочу увидеть, как быстро рассыплется твоя гордость, когда я назову цену.
— Надо же, какая встреча, – цежу я сквозь зубы, направляясь прямо к ней. – Неделю назад ты была слишком хороша для простого знакомства. Посмотрим, насколько будешь хороша сегодня.
Влетаю в дамскую комнату, едва не сбив с ног какую-то блондинку в шелках, и с грохотом закрываю дверь. Спина прижимается к холодному кафелю, а легкие горят так, будто я пробежала марафон.
Это конец. Это просто издевательский финал моего личного апокалипсиса. Из всех мужчин в этом проклятом городе на этой палубе должен был оказаться именно он. Тот единственный, перед кем я неделю назад пыталась держать спину ровно.
Его взгляд… в нем было столько презрения, что я физически ощутила, как мое красное платье превращается в клеймо. Теперь я для него – просто очередной лот. Грязный, дешевый, с блестками.
Меня начинает трясти. Истерика подкатывает к горлу горьким комом. Подхожу к раковине, смотрю в зеркало на свое размазанное отражение и хочу содрать с себя этот алый блеск вместе с кожей.
В дверь мягко стучат. Я замираю, боясь, что это Макс пришел закончить мое унижение. Но голос за дверью тихий, женский.
Дверь приоткрывается, и входит девушка. Сразу вижу: она не такая, как остальные на этой яхте. В ее взгляде нет хищного блеска или усталой покорности. На ней простое, но безумно дорогое платье, а на пальце сверкает обручальное кольцо. Аля. Счастливая, защищенная, любимая.
Она подходит ближе, и в ее глазах я вижу искреннее сочувствие. Она пытается что-то говорить, предлагает помощь, спрашивает, все ли в порядке…
Ее доброта бьет меня наотмашь. Мне хочется закричать: «Чем ты можешь мне помочь? У тебя за спиной стоит скала, а у меня под ногами – бездна!». Она смотрит на меня с такой невыносимой жалостью, что я чувствую себя еще ничтожнее.
Для нее это – приключение или акт милосердия, а для меня – вопрос выживания. Мне страшно от ее участия, потому что оно подчеркивает мою беспомощность. Я хочу, чтобы она ушла. Чтобы никто не видел, как я рассыпаюсь на части под этим розовым неоном.
— Все хорошо, – выдавливаю я, пытаясь придать лицу выражение ледяного спокойствия. – Просто меня очень сильно укачало.
Вру ей, вру себе. Она добивает меня тем, что обещает похлопотать за меня перед ним, Максом, хозяином яхты. Будто и так мало, что в голове у меня только один образ: лед в его глазах и его голос, обещающий мне «незабываемый» досуг.