Аня пришла уже затемно, ближе к одиннадцати. До того была в госпитале, сидела с Ванькой. Я к тому времени пиво уже допил, но мне не хватило. Пришлось догоняться самогоном из старых запасов. Выпил не так чтобы много, меньше литра, но развезло так, что Аня еле вытащила меня из предбанника. Я что-то бормотал про Володеньку, про ковчег, про то, что мы все умрём, а она всё повторяла: «Завтра поговорим, завтра». И вот завтра наступило.
Я сел на кровати, потёр лицо. Голова была ясной, несмотря на количество выпитого. Организм давно привык к таким экспериментам и справлялся без видимых усилий. На столе стояла накрытая полотенцем тарелка. Я встал, прошлёпал босиком по тёплым половицам, открыл. Кусок варёного мяса, уже холодного, и пакет с сухарями. Рядом — кружка с водой. Поел стоя, не торопясь, но и не растягивая. Мясо было постным, но вкусным. Сухари сушеными, вода мокрой.
Оделся привычно — штаны, куртка, берцы, разгрузка. Автомат на плечо.
Почти боеготовый, вышел во двор.
Володенька был на месте. Спал, растянувшись на траве, и со стороны казалось, что он не шевелился с самой ночи. Но знакомое шебуршание в затылке подсказало: он всё видит и все контролирует. Просто не хочет двигаться.
Я задержался у калитки, глядя на него. Что с ним делать дальше? Его кровь — универсальное лекарство, мы это знали. Она поднимала мёртвых, лечила раненых, переписывала саму суть организма. Но подействует ли она теперь? После того как ковчег мёртв, работает ли ещё это?
И вообще, как получилось, что он так привязался к Ане? Ладно Твареныш — она выхаживала его с детства, можно сказать вытащила с того света, кормила с ложки, прятала от меня, когда я хотел пристрелить. Но этот-то? Аня не растила его, не спасала. Однако он пришёл к ней, как к матери. Признал, привязался, остался.
Я вспомнил, как впервые увидел его. Громадина, хитин, когти, жёлтые глаза. Всё во мне кричало: опасность, угроза, беги. А потом он наклонил голову, тихо загудел и сел рядом, как пёс. И я удивлялся — как при всей своей внешности он может быть таким… добрым? Это слово не очень подходило к нему, но другого я не находил.
Может, всё проще, чем кажется. Может, он просто чувствует, кто его любит. А Аня любила. Она вообще умела любить тех, кого другие считали чудовищами. (Я не в счет).
Не тревожа его, я закрыл калитку и вышел на улицу. Старался не смотреть по сторонам, от вида развалин щемило на душе. Просто шёл и смотрел под ноги.
Пока шёл, встретил нескольких знакомых, но не задерживался, кивал, здороваясь, и шел дальше.
Штаб снова переехал. Теперь, когда угрозы бомбёжек не стало, обосновались в обычном доме на седьмой улице, почти у самой воды. Добротный кирпичный дом с целой крышей и уцелевшими окнами — редкость по нынешним временам.