Послышался шум двигателя. Сначала далёкий, как комариный звон, он нарастал, и вскоре почти над самой крышей пронёсся «Фоккер». Знакомый биплан с тряпичными крыльями, расчалками и открытой кабиной. Я проводил его взглядом: низко, над рекой, он заложил вираж, блеснув на солнце остеклением, и ушёл куда-то к аэродрому.
Кто сидел за штурвалом, я не знал, но мог предположить — кто-то из нестеровских лётчиков. Всего бипланов уцелело два — остальных немцы посбивали. Но Твердохлебов говорил, что вскоре подойдёт ещё партия с авианосца, те, что после ремонта. Я в подробности не вдавался, слышал краем уха, что три машины вроде почти готовы. Смешная, конечно, авиация — фанера, перкаль и мотор в полторы сотни лошадей. Но летает.
Я отхлебнул пива и с сожалением подумал о «Чинуке». Вот где техника. Мощь, надёжность, два двигателя, способных вытащить из любой задницы. Жаль, что пришлось бросить. Пока мы сидели в том сером мире у костра, я прикидывал, как протащить его сюда. Технически — вполне возможно. По воздуху, конечно, нет. Но волоком, на буксире, зацепив тросом за какой-то тягач, — почему бы и нет? Разобрать лопасти, закрепить на платформе, и тащить через аномалию, пока она стабильна. Жаль, что теперь уже не проверить. «Чинук» остался там. Может, его уже нашли корпораты. А может, так и стоит на пустыре, заметённый снегом, и ждёт, пока кто-то повернёт ключ в замке зажигания.
Я вздохнул, сделал ещё глоток и посмотрел на Володеньку. Тот дремал, разомлев от пива и тепла. Ему не было дела до самолётов, вертолётов и прочей техники. Он был выше всего этого, или скорее, «вне» этого.
Мысли сами собой перетекли к снайперу. Я напряг память, пытаясь выудить имя, — и не смог. А ведь должен знать. Мы ведь столько таскали его, даже общались вроде. Но как зовут? Не помню.
Угрызения совести не мучили. Я понимал: в той ситуации иного выхода не было. Машина перевернулась, танк бил прямой наводкой, дым застилал глаза. Мы бежали, и про него просто никто не вспомнил. Здесь нет ничьей вины. Так бывает.
А вот хитин на шее — это другое. Это повод задуматься. Я видел его ясно: чёрный, блестящий, он пробивался из кожи, как гриб из коры, и полз пластинами к плечу. Откуда? Почему? Подарок ковчега на прощание? Или другая сторона спрятанного в моей крови кода? Я не находил ответа. Перебирал варианты, отбрасывал один за другим, и снова возвращался к тому же: не знаю.
Отхлебнув ещё пива, переключился на болотного деда, ротмистра и молодого. Они всё-таки уснули — прошлой ночью, не сговариваясь, просто вырубились от усталости. Я ждал, что они исчезнут. Что их затянет обратно в болотный мир, едва они закроют глаза. Но они проснулись здесь. И это радовало, ибо это был ещё один признак «мертвости» ковчега. Ещё одно подтверждение, что всё кончилось.