Стена вокруг меня напоминала чудовищную мясницкую лавку людоеда.
Запах крови и мяса смешивался с кислым пороховым дымом, заполняя все вокруг. Тела убитых лежали тут и там, словно брошенные куклы, а под стеной и вовсе образовали небольшую гору. Я почувствовал как подступает к горлу тошнота вместе со смертельной усталостью.
Не меньше полусотни людей Барриана и еще пара десятков моих тоже лежали здесь, вперемешку с трупами врагов. С ужасом я думал о том, как буду отбивать новый приступ. Вся надежда была лишь на то, что вражеский командующий тоже сочтет свои потери слишком большими и проявит осторожность.
Пару дней ничего и в самом деле не происходило. Орденские взяли город в кольцо, выжгли часть посадов, выставили посты на дороге и для вида постреляли из пушек по стенам то здесь, то там без особого результата. Все это время мы были заняты тем, чтобы стащить тела в одно место и хоть как-то похоронить, в чем нам помогали бледные и трясущиеся жители города.
Голод нам не грозил — провизии было достаточно. К каждому из тел, прежде чем предать его земле, я подошел, попытавшись достать из него образ при помощи телекинеза. Со многими это не удалось — не знаю, почему.
Но тем не менее, к концу дня в моем меню было не меньше полусотни строчек, обозначавших исчезнувшие в моей ладони белые сферы.
Это была тяжелая ноша. Смерть каждого из этих людей мне пришлось пережить самому — их боль, ярость, чудовищный страх. Уже после десятой сферы у меня тряслись руки и подгибались ноги, я отчаянно не хотел включать красную сетку, но заставил себя это сделать.
У большинства из них остались дети, престарелые родители, ожидающие их из похода жены. Всякий, кто убивает людей на войне, знает это, но знает лишь теоретически, из общих соображений. Я же теперь знал это точно, вплоть до того, как зовут жену того или другого из орденских солдат, и какими словами она прощалась с ним в Брукмере. Я слишком много знал теперь.
Я чувствовал, что все это для чего-то мне нужно. Парадоксальным образом это знание не сделало меня более слабым, не заставило опустить руки и пасть на колени, вымаливая у Вселенной прощение за совершенные убийства. С каждым образом в меня словно проникала ответственность за судьбу этого мира. Я должен был сделать все, чтобы эти люди погибли не зря.
На рассвете третьего дня со стороны вражеского лагеря раздался оглушительный рев, а затем обращенная к нему стена содрогнулась так сильно, что, казалось, она сейчас осыплется вниз.
— Что это? — спросил я, отдыхавший под стеной после бессонной ночи. — Макс, что там творится⁈