Я только растерянно смотрела на него и позволяла делать всё, что он хочет. Странно, но страха не было. Было только удивление и какое-то щемящее чувство.
— Знаешь, — прошептал он вдруг, не открывая глаз. — Я ведь никогда никого не просил об этом. Никого и ничего.
— О чём?
— О любви. — Он усмехнулся, горько и тихо. — Я думал, это слабость — просить. Думал, что если ты мужчина, то должен брать сам. Заслуживать. Требовать. А просить… просить — значит признавать, что без другого человека ты никто.
Я молчала. Вторая рука сама, без моего разрешения, коснулась его волос. Короткие, чуть колючие пряди приятно покалывали ладонь.
— А сейчас понял, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Что без тебя я действительно никто. Не потому что слабый. А потому что ты… ты стала всем. Центром. Смыслом. Я просыпаюсь и думаю, увижу ли тебя за завтраком. Засыпаю и вспоминаю, как ты улыбаешься Амире. Как смотришь в окно, когда пьёшь чай. Как пахнут твои волосы.
— И как же? — спросила я тихо, сама не зная зачем.
— Яблоками и чем-то ещё. Чем-то тёплым. Домашним. — Он наконец открыл глаза и посмотрел на меня. В полумраке гостиной его взгляд казался особенно глубоким, проникающим прямо в душу. — Ты стала моим домом, Айнура. А я даже не знаю, имею ли право тебя об этом просить.
— Имеешь, — выдохнула я, и это слово вырвалось раньше, чем я успела подумать.
Он замер, не веря.
— Что?
— Я сказала, имеешь. — Я отвела взгляд, смущаясь своих же слов. — Ты имеешь право просить. А я имею право не отвечать сразу. Потому что семь лет ненависти — это слишком много, чтобы забыть за два месяца.
— Я знаю, — кивнул он, и в его глазах мелькнула тень боли. — Я ничего не требую. Я просто… я просто хотел, чтобы ты знала.
— Я знаю, — ответила, взглянув ему в глаза. — И я хочу, чтобы ты знал другое.
— Что?
— Сегодня, когда ты начал говорить, — собралась с духом, чтобы признаться, открыться ему. Если уж дала шанс, то должна быть честной не только с самой собой, но и с ним. — Я испугалась. Испугалась не только того, что нашим семьям опять придется переживать плохие времена. Но еще и того, что с тобой могут сделать братья. Я представила, как они набросятся на тебя, и мне… захотелось закрыть тебя собой. — усмехнулась, качая головой. — Глупо, да? Та, которая должна была радоваться твоим мучениям, вдруг бросилась бы защищать.
— Не глупо, — прошептал он. — Это… это самое лучшее, что я слышал в жизни.
— Погоди радоваться, — остановила я его, но без злости. — Я не сказала, что люблю тебя. Я сказала только, что мне было страшно за тебя. Это разные вещи.