— Правда? — усмехается. — Тогда ты стоишь того, чтобы его придумали и занесли в словарь Ожегова.
Красноречивый гад. Вот почему у него никогда не было проблем с женским полом.
Света громко фыркает, всем видом демонстрируя, что на моём месте не стала бы прощать его так скоро. Даня безмолвно переводит на неё взгляд и изучает её синее платье, ничем не уступающее в скромности моему, кажется, делая для себя какие-то выводы.
— Хорошо вам повеселиться, девочки, — говорит он, и его помрачневший тон не ускользает ни от меня, ни от подруги.
Артём
Разница чисел на надгробном камне – всего 25 лет. Жалкие годы, доставшиеся очередному наркоману.
— Покойся с миром, Витёк, — шепчу, опустившись ниже, чтобы положить цветы на влажную землю.
Ощущение, словно липкий взгляд сопровождает каждое моё движение. Глаза мёртвого человека разве могут так живо смотреть с фотографии? Будто ещё чуть-чуть – и он моргнёт. А затем расскажет одну из своих дебильных шуток.
Витя всегда был придурком. И меняться не желал. Помню, как мы сидели в камере, и он затирал мне байки про своих девок. Я тогда ещё злой был, на всё плевать хотел. А он улыбался своей идиотской улыбкой и говорил: «Тём, выйдем – я тебя жить научу. Ты слишком серьёзный, как моя бабка перед инсультом».
Не научил. Не вышли вместе.
Интересно, он сейчас в аду? Или Бог милостив настолько, что даёт шанс даже таким, как мы?
В горле першит, и я отворачиваюсь. Что ж ты делаешь, Витёк? Хочешь, чтобы я плакал у твоей могилы? Не дождёшься, болван.
Я плакал на этом кладбище лишь однажды. Семь лет назад, когда закапывали маму.
Тело помнит дорогу до её могилы лучше, чем я. Ноги несут сами собой.
Вот. Чуть покосившаяся ограда. Ненавистная дата на надгробном камне, разделившая жизнь самого дорогого мне человека на «до» и «после».
Под рёбрами ноет татуировка, которую я набил через неделю после её похорон. «forgotten». Забытый.
Таким я себя чувствовал тогда, но теперь понимаю: я сам себя забыл раньше, чем кто-либо успел это сделать.
Ты бы пришла в ужас, узнав, кем я стал, мам.
Сжимаю челюсть до хруста, отгоняя её образ, всплывший в сознании. Она хмурится, недовольная чем-то. Крылья носа слегка раздуваются. Губы приоткрываются, но слова так и не долетают до меня.
Одинокая слеза всё же катится, оставляя мокрую дорожку на скуле. Я впиваюсь ногтями в ладони.
Прости меня.
***
На кабриолете езжу не впервые, но ощущения всё равно непередаваемые.
Вжимаю газ в пол. Воздух херачит со всех сторон. Вот она – свобода.
Долгожданная, мать его, свобода после трёх лет в заточении.