Правильно. Оставьте меня.
Ловлю себя на темной стороне, закрываю глаза, выдыхаю. Нужно заземлиться, научиться жить в этом мире, с этими ничего не подозревающими людьми. С родственниками. «Держи баланс, рыжуля!» — звучит в голове рокочущий голос Казимира.
Я ухожу вслед за всеми, но меня догоняет задержавшийся староста.
— Да, Яна… Ты же отличница, совсем некогда стало готовиться? — Слава навязчиво идет следом по лестнице. Захотелось поставить ему подножку. Очень вовремя зазвонил телефон, чем спас его от неминуемо свернутой шеи:
— Извини, мне кот звонит.
Слава вытаращил глаза, но мне некогда любоваться. Дома снова хаос. И надо держать баланс.
Изумруд сидит под диваном и шипит, чтобы дали ему умереть, изверги. Мы в тысячный раз уверяем, что не будет ему такой блажи. Это совсем не веселая сказка о травмах, потерях и стадиях горя. Изя агрессивный и унылый, но против Бальтазара больше не идет: несколько раз за это время получил по морде.
Перед ним миска с мясом, миска с рыбой, вода. Не ест. Худой, как скелет, кости торчат. Баст приходила на прошлой неделе, достучалась до него, немного поел. Сегодня тоже зову. Либо он себя покалечит, либо мы не выдержим. Я не знаю, что с ним делать. Тяжело. Странно смотреть на белую шерсть, некогда бывшую черной. Приласкать не могу — не дается, называет вражиной, говорит, что я во всем виновата. В клинику не отведешь — заберут на опыты: где это видано — поседевший целиком кот! Нет объяснения для людей.
Вечером приехал Тоха, привез кошку и какие‑то успокоительные таблетки. Я не могу сварить зелье: Изя заподозрит неладное, забьется в угол и зашьет себе рот. Бастет хороша в психологии, просто профессор. Я слушаю их разговоры и прячу раскрошенную таблетку в ароматный корм.
Не отказалась бы сама с ней поговорить.
— Ну че, как экзамен? — спрашивает Тоха, аккуратно лузгая семечки над тарелкой.
— Бывало лучше.
— Облажалась?
— Угу, пересдам. Только надо подстраховаться.
— Воспоминания мешают?
Я киваю и вижу, что ему тоже мешают, но Баст как‑то по возвращении сказала, что Антон — парень крепкий, видавший виды, так что ему проще. Он переживет в себе и дальше пойдет. Потому его жизнь и не сломала еще: пофигизм вкупе с крепкой психикой.
Изумруд молча слушает Бастет, отвернулся. Сбежал бы, да все заперто. Мне не слышно, о чем речь, только вижу, как он уши повесил. Но она упорная: он снова ест. Нехотя слизал половину, с лекарством. Лишь бы помогло.
— Дай ему валерьянки, как отпустит, есть захочет, — недовольным тоном посоветовал Бальтазар. — И мне тоже дай, что‑то аппетита нет.