Впрочем, кем бы ни считал генерал обер-секретаря барона, тот выполнил обещание: не прошло и четверти часа, как Блюхер вступил в просторный, но плохо обустроенный кабинет Барона. Вставший из-за стола фон Штейн вежливо поклонился; генерал Блюхер церемонно отдал честь.
Отношения этих выдающихся деятелей бывшей Пруссии теперь были, мягко говоря, натянутыми. Барон Штейн был, возможно, самым высокопоставленным коллаборационистом, выступал одним из организаторов Германского конгресса изаслуженно получил должность обер-президента Северогерманского союза; по слухам, именно он руководил всеми направлениями политики Союза, предоставив курфюрсту Вильгельму чисто представительную роль. А его собеседник был совсем другой породы. Гебхард Леберехт фон Блюхер, выходец из бедной мекленбургской семьи, совершенно необразованный, до мозга костей военный человек, успел повоевать еще в Семилетнюю войну в шведской армии, сражавшейся против прусского короля. Попав в возрасте 18-ти лет в плен, после долгих уговоров перешел на сторону Фридриха Великого, получив офицерский чин и назначение в полк знаменитейших «черных гусар» фон Беллинга. Увы, горячий нрав, столь необычный для всегда флегматичных и уравновешенных северных немцев, сыграл с Герхардом дурную шутку: после смерти своего покровителя Беллинга он повздорил с новым полковым командиром и вынужден был на долгие пятнадцать лет покинуть службу. И тем не менее, случилось так, что обласканный короной чиновник легко перешел на сторону врага, а безродный вояка-космополит оказался одним из немногих военных, что не покинул несчастного короля Фридриха-Вильгельма, до последнего сохраняя верность присяге.
Некоторое время эти господа сверлили друг друга взглядами; затем хозяин кабинета сделал широкий приглашающий жест, предлагая Блюхеру присесть на один из установленных перед его столом разномастных стульев.
— Генерал, — несколько скованным тоном произнёс барон, — я много наслышан о вашем героическом поведении в последней войне. Говорят, ваш корпус творил чудеса!
Блюхер саркастически усмехнулся в свои пышные седеющие усы. Даже ему, неискушённому в дворцовых политесах военному, тотчас же стало понятно: слова барона — всего лишь дань вежливости. А еще генерал кожей почувствовал: обер-президент почему-то крайне заинтересован в его персоне. Впрочем, причина тоже была понятна — французы буквально стояли на пороге.
— О да, — наконец ответил он, — чудеса самопожертвования. Скажу сам правду, барон: мои люди были просто кормом для русской картечи; как говорят французы, «chair à canon».* Никогда бы не подумал, что со времен Фридриха Великого наша армия настолько деградировала!