А дальше пришлось Максиму как-то выживать. Отправив сообщение, что завис в Сарай-Бату, парень продал телефон, потому что денег у него не было вовсе, а жрать что-то надо и ночевать где-то тоже хорошо бы. Даже при самой аскетичной экономии, «телефонные» деньги удалось растянуть на пять дней — а после них прошло ещё две недели. И хватило же Максу ума одолжиться у зеленого Кири, рассчитывая, что за ним приедут, и долг он вернет. Но приезжать никто не спешил, пришлось одолжиться снова. Киря, уразумев, что краткосрочный кредит рискует превратиться в затяжную безнадёгу, на паренька надавил и велел отработать. Тут-то и выяснилось, что Максим — метаморф, способный принять облик кого угодно. снага уже разрабатывал ряд схем, одна криминальнее другой, но тут подвернулся я и пообещал тысячу денег за голову менталиста, фотографию коего любезно предоставил. Остальное было делом техники. Забитый и запуганный метаморф безропотно превратился в Телятевского, не подозревая, что тот приговорен даже не мной лично, но наследником престола…
— Мне всё ясно. Сколько вы задолжали этому Кире?
— Триста денег, — вздохнул Курбский.
— Тимоха, подойди, — я достал из кармана и положил на стол три стоденьговые монеты. — Смотри сюда. Этот парень больше никому ничего не должен. Этот парень находится под моей защитой. Это понятно?
— Понятно, — кивнул лидер местной Орды, забыв матернуться.
— Отлично. Тогда забирай деньги, забирай своего полудохлого друга — и чтобы я вас больше не видел. Мне такие помощники ни даром, ни даже с доплатой не нужны, — и, из чистой неприязни уже, добавил: — О вашем омерзительном поведении сообщу руководству «Орды».
Вот тут уже сам Тимоха изменил окрас и рухнул на колени.
— Не надо, ять! Денег-ска не надо, ничего-врот не надо, начальник! Только, ять, не говори никому! Кирю Моргот попутал, я-ска, ять, не знал ничего, нах! А есаул-ска узнает — убьёт ведь нах… А пан-атаман татау, ять, жуткую сделает, что еще хуже… Не говорите никому, умоляю! Всё, не было никого и ничего, да ведь, ять⁈
— Валите уже отсюда, убогие!
Но деньги Тимоха всё же смахнул в карман, не устоял.
И мы с Курбским остались вдвоём, если не считать невидимого домового.
— Голоден? — спросил я.
Максим кивнул, и ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы этот кивок выглядел степенным и исполненным достоинства. Я вызвал официанта.
— Давайте проясним один момент, — ровным голосом, этаким светским тоном начал Курбский, едва утолил первый голод. В руке он держал пиалу с чаем. — Я, надо полагать, теперь ваш холоп?
— Что за глупости, Максим Васильевич? — изумился я, отмечая, что и сам уже некоторое время уверенно играю этакого натурального, изысканного, как гумилевский жираф, аристократа, кем на самом деле никогда прежде не был ни я сам, ни, тем более, балбес Федя. Откуда что взялось? И эта игра одновременно и нравилась и нет: да — потому что была приятной, увлекательной и получалась естественно. Нет — потому что разве это я? Впрочем, отрефлексирую потом, теперь надо продолжать.