— Раздевайся и на кухню, — бросает сопровождающий. Вешает куртку на вешалку и проходит по коридору направо. Слышится звук льющейся воды.
Пить! Единственное желание и главный ее мотив. Верка пытается встать, но ноги подкашиваются раз за разом. Тогда она ползет, только у порога кухни находя силы подняться на четвереньки. «Позорище!» — мелькает в воспаленном мозгу. Впрочем, ей плевать — на стыд, достоинство, красоту, честь и мнение этого жуткого мужика с резким, будто высеченным из камня лицом. Единственное желание — пить. Ну и жить почему-то все еще хочется, хотя сил и воли на это почти не осталось.
Спаситель (если его можно так называть) стоит со стаканом в руке. Вода! Верка ускоряется, утыкается в ноги, трется лицом о грубую ткань джинсов и скулит. Круглая таблетка, шипя, падает на дно стакана. Девушка дергается. Непонятной дряни в ней уже по горло и выше. Пытается отползти, но мужчина хватает за волосы, задирает голову и вынуждает смотреть в глаза:
— На, выпей. Полегчает.
Но Вера отчаянно мотает головой — она помнит — две пары рук, грубость, силу, боль — плату за один глоток дури.
— Пей, говорю! Это обычные витамины. В тебе, и так дряни намешано, а это быстрее в чувство приведет, — в подтверждении слов сам делает глоток. Хотя, что это доказывает? Может он чертов торчок?
Плевать. Она пьет, жадно, до дна, обливаясь и жалея каждую пролитую каплю.
— Еще, — хрипит, вновь утыкаясь в ноги Герману. Герман. Имя всплывает в памяти само собой.
— Герман, еще пить… — вновь трется щекой о бедро.
— Вспомнила? — кривится с нескрываемым отвращением и наливает второй стакан с очередной таблеткой. В этот раз не поит — дает в руки, а когда она допивает, командует:
— Раздевайся и марш в ванную! — вытаскивает из ящика большой черный мешок для мусора. — Шмотки складывай сюда.
— И это? — Вера уже сняла мужской пиджак.
Герман кивает, замечая с сожалением:
— От говна, из которого я тебя вытащил, уже не очистить. Хоть и жаль, почти новый был.
Сил подняться по-прежнему нет. Верка елозит по полу, стягивая чулки, вылезая из юбки. Остается в треугольнике стрингов и топе.
— Догола! — приказ рубит воздух. Она подчиняется. Та дрянь, что все еще течет в крови лишает воли, подавляет личность. Веры Смирновой нет — если грязная шлюшка, с которой любой может сделать все что захочет. А что захочет спасший ее от мучителей даже представить страшно. Он возвышается каменной глыбой, равнодушно наблюдая, как Верка корчится — голая, жалкая — у его ног.
— Прикажу отсосать, отсосешь? — усмехается внезапно, делая шаг вперед. А она, утратившая остатки стыда в разукрашенном следами побоев и издевательств теле, ползет навстречу, тянет руки к ширинке и уже покорно отрывает рот.