Ни-че-го.
– Может, мне в Москву надо?.. – растерянно буркнула я.
– Может и надо, только куда ты поедешь-то? Где ты жила, мы знать не знаем, снимала, наверное, или в общежитие институтском. В институте ты училась – это точно, а в каком? – развела Антонина руками.
– А здесь я, тогда, как оказалась? И где, кстати, «здесь»?
– Да на днях вдруг позвонила и сказала, что хочешь в отпуск приехать, родные места посетить.
С «родными местами» понятней не стало… Может, местоположение вызовет нужный ряд, ассоциативный.
Георгий Степанович называл населённый пункт, но название вылетело из головы, как не имеющий значения факт. Пустой звук, не вызывающий никаких эмоций.
Белиберда какая-то, бессмысленный набор звуков.
– Забайкалье! – провозгласил с гордостью Николай.
– А-а-а, – понимающе кивнула я.
«Где, где?!» – хотелось мне в панике заорать во всё горло.
Где находится Забайкалье, помимо очевидного, что где-то ЗА Байкалом?
Рядом с Хакасией?
Горным Алтаем? Бурятией?
Якутией?
Ханты-Мансийским округом?
На Сахалине, чёрт возьми?!
Через три дня Георгий Степанович отпустил меня с богом, выпиской и рекомендациями на одном листе. Приехала за мной Антонина и всё тот же Николай.
– Я в доме деда прибралась, всё намыла, начистила, блестит, как новое, – отчиталась та, усаживая меня на переднее сидение старенькой Нивы, рядом с Николаем, важно держащимся за руль. – Ежели что, можешь и у меня пожить, но нас там тьма народа, – махнула рукой. – А тебе, врач сказал, покой нужен и этот… ряд.
– Мы недалеко живём, – кивнул Николай, – на выелке, там двенадцать дворов всего. А ты в самом Сапчигуре* устроишься – село так называется, родина твоя, – пояснил он.
Точно, несколько дней я рассматривала собственный паспорт, вглядываясь в безликие строки в надежде вспомнить что-нибудь, почувствовать. Но нет – пустые буквы, по-прежнему ничего для меня не значащие.
Ехали долго, сначала по асфальтированной дороге, потом по гравийке, после снова, как из ниоткуда, взялся асфальт, который и привёл на мою родину… это если верить тому, что говорили.
Не верить, впрочем, причин не было.
Накануне Антонина привезла фотографии, те, что оставались у неё и в доме деда. Девочка, запечатлённая на них, действительно была похожа на отражение, которое смотрело на меня в зеркале. Не одно лицо, конечно, если верить паспорту, мне двадцать два года, а той девочке лет двенадцать-пятнадцать, но черты лица, худое телосложение, похожи.
Широкие скулы, серо-карие глаза, тёмные волосы. Носы разные, но, если верить врачам в больнице, куда я попала, у меня была ринопластика, и губы другие – тут и удивляться нечему. Кто сейчас не вкалывает пару кубиков гиалуронки?