Фидель выслушал меня внимательно, глядя сквозь дым, словно через фильтр времени.
— Вы, русские, странные люди, — сказал он негромко. — Строите социализм, как шахматную партию, но фигуры у вас золотые.
Генерал ответил сдержанно:
— Главное, чтобы король не оказался деревянным.
Фидель рассмеялся — гулко, от души. Потом позвал адъютанта, велел принести ром. На столе появились три стакана, бутылка «Havana Club» с этикеткой, пожелтевшей от времени.
Мы выпили молча. Ром был густой, мягкий, с привкусом дуба и солнца.
— За тех, кто умеет делить миллиарды и не теряет при этом голову и друзей, — произнес Фидель.
Ночь медленно вползала в окна, и от воды за стеной доносился приглушенный шум прибоя. Сигара в руке Фиделя тлела ровно, как факел старого воина, знающего, что битвы выигрываются не пушками, а договоренностями.
Фидель не закапывался в подробности. Мы проговорили о доле острова, о том, что Куба получила свою часть «официально», о гарантиях безопасности. Он говорил мягко, с привычной иронией, будто обсуждал игру в домино, а не число с десятью нулями. В его присутствии все вопросы упрощались и становились действием, где каждый понимал роль и время выхода на сцену. Никаких упоминаний о фонде не было и быть не могло.
Мы вышли поздно. Воздух пах морем и совсем немного бензином. Сотни цикад заполняли тишину ровным звоном. Ночь висела плотной шторой над резиденцией, и когда мы уходили, свет ламп ложился на влажный камень, как на старую монету. Филипп Иванович шел рядом, чуть опираясь на руку, но в голосе у него было та самая уверенность, которая была выверена годами расчетов и риска.
Генерал шел рядом, чуть сутулясь, но глаза его блестели.
— Я ведь говорил, что так и будет, — сказал он тихо, без гордости. — Куба возьмет свою долю, Союз получит шиш, а мы — свободу маневра. Главное, Костя, не потерять голову на этом.
Я кивнул. Где-то в небе пролетел светящийся след спутника, как штрих подписи над всем, что мы сделали.
— А ведь и правда, — добавил я, глядя вверх. — Интересно, сколько таких «Гэлекси» еще прилетит?
Генерал молчал, пока не загорелись фары джипа. Потом тихо сказал:
— Пока у нас есть «Друг» и «Помощник», мы знаем, где спрятан каждый цент. А остальное — пусть думают другие.
Мы уехали в ночь, оставив позади дом с огнями и человека, который умел править островом, не поднимая голоса.
Когда машины отъехали от моей касы и на территорию опустилась настоящая темнота, Филипп Иванович впервые повернулся ко мне не как к соратнику, а как к человеку, которому можно доверить то, что нельзя проговаривать вслух. Мы не спешили.