Мы вытащили его на лужайку и понемногу размотали бечевку, пока наконец высоко на ветру затрепетал дракон, описывая круги, взлетая и ныряя, распустив цветистый хвост. Он поволок нас за собой, и мы медленно шли по траве — Пен, восторженно-увлеченная, и я, просто радуясь тому, что вновь оказался здесь. Она оглянулась на меня через плечо.
— Может, вам с вашей лодыжкой нельзя ходить так много? Или так быстро?
— Ни то, ни другое, — ответил я.
— Еще принимаете окопник?
— Как причастие.
Кости и прочие ткани моего плеча срослись довольно быстро, я бы сказал, и хотя лодыжка запаздывала, я был готов безоговорочно поверить в окопник. Все, что могло восстановить приличную подвижность, подогревало мой энтузиазм: мне приходилось жить со скобами и гулять с утомительно необходимой палочкой, и даже поход к бакалейщику превращался в каторгу.
Мы были на середине пути к дому Гордона и Джудит, когда внезапный порыв ветра вздернул змея ввысь, заполоскал его, бросил на разноцветный каркас и натянул до предела нить, связывающую его с землей. Не успели мы оглянуться, как нить лопнула, крылья ослепительного мотылька свободно взмыли, унеслись по восходящей спирали, стали исчезающей тенью, черной точкой, ничем.
— Какая жалость, — сказала Пен, огорченно обернулась ко мне, замолчала и заглянула мне в глаза. Я перевел взгляд на высокие, кремовые, плотно закрытые ворота.
— Отпустите ее, — рассудительно сказала Пен. — Как змея.
— Она вернется.
— Познакомьтесь с другой девушкой, — настойчиво потребовала Пен.
Я усмехнулся углом рта.
— Я потерял сноровку.
— Но вы не можете всю жизнь… — Она резко запнулась, потом сказала:
— Болезнь Паркинсона не смертельна. Гордон может прожить до восьмидесяти, а то и дольше.
— Я ему не желаю смерти, — запротестовал я. — Как вы могли подумать?
— Тогда как же?
— Да так, наверное, как есть.
Она взяла меня под руку и повела прочь от кремовых ворот, к своему дому.
— У вас будет время, — сказала она. — Несколько месяцев. Вы оба получили время.
Я воззрился на нее.
— Оба?
— Ни Гордон, ни я не слепые.
— Он никогда не говорил…
Пен улыбнулась.
— Он любит вас еще больше, чем вы его, если такое возможно. И верит вам. — Она помолчала. — Отпустите ее, Тим. Ради вашего же блага.
Мы молча возвращались к ее дому, и я думают обо всем, что произошло с того дня, когда Гордон стоял в фонтане. Обо всем, что я узнал, что перечувствовал, что полюбил и что потерял. О Джинни, об Оливере, о Кальдере. Обо всех дверях, сквозь которые я прошел, чтобы узнать горе, и боль, и смерть.
Как много — слишком много — за такой малый срок.