Еще несколько минут — и мичман крепит трос к кнехту [32] на корме.
— Держи, — он ловко бросает конец Луису.
Луис крепит «булинем» буксирный конец на носу «каэмки».
На палубе появляется Пинкевич с «вальтером» в левой руке.
— Живых нет, но есть морская карта и эскатэшка [33] , — кричит он.
Отлично, это не хуже «языка»!
Все уходим, все по местам! Высаживаться для выполнения задания мы не можем.
Я сижу в кресле наводчика кормового «Эрликона», рядом лежат трупы немцев. Саня за комендора «Бофорса». Луис на «каэмке» за крупнокалиберным пулеметом. Раненый, тела рулевого и моториста — в кубрике.
Для нас сейчас главная опасность — самолеты.
Терещенко уверенно управляет немецким катером.
Слава Богу, мы успели отойти от горящего катера где-то на два кабельтова [34] . Рвануло здорово! Поднялся большой столб воды, а через мгновение на поверхности уже ничего не было. Наверное, на борту были торпеды.
Нам повезло. Мы встретили пару наших тральщиков. Они возвращались с постановки минного заграждения.
Санинструктор сделал раненому перевязку.
— Жить будет, — сказал он про пулеметчика.
И тут погода начала портиться. Ветер усилился, наша кильватерная колонна все больше и больше зарывалась носом в волны.
Когда на горизонте показался берег, был уже поздний вечер.
После швартовки, когда раненого и погибших увезла «санитарка», мы сидели на скамейке у пирса. Спало нервное напряжение, навалилась усталость. Хотелось спать и ни о чем не думать. Я закрыл глаза.
…В тяжелой полудреме я увидел родной Чкалов. Пыльное лето сорок первого года.
В самом начале войны я, как и многие сверстники, только что окончившие десятилетку, помчался в военкомат. Там нам дали от ворот поворот. Сказали, что война будет скоротечной, Красная армия обойдется без нас. Весь июль я проработал в пригородном подсобном хозяйстве.
Все взрослые ребята и мужики нашей городской окраины, бывшей казачьей станицы Форштадт, ушли в армию. Мне приходилось вставать затемно, убирать навоз в конюшне, кормить лошадей. Потом я запрягал кобылу и до темноты возил снопы с поля на ток. Жали пшеницу серпами женщины и девчонки.
Вечером я распрягал кобылу, чистил ее, задавал овса и сена.
Когда я добирался до нашего саманного домика, то мечтал только о подушке.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — постоянно говорил мне сторож дед Игнат, напоминая, что мы, Черкасовы, потомки черкасов — запорожских казаков, переселенных Екатериной на Оренбургскую пограничную линию.
В начале августа, возвращаясь с работы, я увидел ожидавшего меня одноклассника Сережку Матвеева.