— Ну, вы же сами стали над нами изгаляться, как только мы начали подготовку к экзаменам, — сказал я, осматриваясь по сторонам.
Костян уже должен был закончить с бюстом Комарова и начать двигаться в сторону казармы.
— Это, чтобы вы не расслабились. Знаешь, сколько случаев, что на вот такой расслабухе люди себя распускают, а потом не могут собраться. И в полк приходят, чуть ли не в запойном состоянии. Поймёшь, если станешь большим командиром. Вообще не понимаю, почему я тут с тобой разговариваю!
Слабо верю, что Брусков преследовал благие намерения. Не вяжется это с ситуацией с Вольфрамовичем.
— А зачем вы так с Ребровым?
При этом вопросе, Брусков достал пачку сигарет и закурил. Прямо на плацу! Замполит училища! Вот это номер!
— Вольфрамыч… Личное у нас с ним. Командир он хороший, да только не буду я с тобой откровенничать. Иди спать, пока я добрый, — сказал Брусков, махнув в сторону казармы.
На углу здания учебного корпуса появилась чья-то фигура, похожая силуэтом на Костю. Раз эта фигура мне ещё и машет, значит точно он. Замполит этого не увидит, поскольку стоит спиной и что-то мне бормочет про воспитательный процесс и всё такое.
— Ты меня понял, Родин? — спросил Брусков.
А что тут не понятного? На лицо очевидная зависть. Возможно, подполковника раньше списали с лётной работы, и он пошёл по воспитательной ветке. Должность замполита «вилочная» — либо лётчик, либо не лётчик может стоять на ней. Вот и дорос он до хорошего места и начал мстить, так сказать.
— Товарищ подполковник, вас списали с лётной работы? Поэтому вы так…
— Не твоё дело, молодой человек, — зарычал Брусков, затушив сигарету об руку. — Вольфрамович ваш, получил за дело. Нечего было ломать мне карьеру. Свободен.
Ну, что и требовалось доказать. Обычная месть. Не завидую я следующим выпускникам. Брусков будет отрываться дальше на любом из поколений лётчиков Белогорска, поскольку сам лишился возможности летать. И руку к этому приложил Ребров. Как? Пускай это действительно останется между двумя этими людьми.
— Чего так долго? — возмущался Костян, когда мы шли по спортгородку.
— Воспитательную беседу со мной проводили.
— И как? Воспитали тебя? — усмехнулся Бардин.
— Я и так слишком… — сказал я, но прервался, услышав со стороны плаца крик со словами русского народного мата. — Слишком воспитан.
— Ох, и громко кричит! Давай побыстрее пойдём, — потянул меня за собой Костя.
Похоже, что Брусков всё же обнаружил «украшения» на бюстах и самолёте.
Утром было всё не как всегда. Ни команды «рота подъём!», ни возгласов «да когда ж я высплюсь» и «чё так рано». Оставшиеся в казарме встали молча, спокойно пошли умылись и готовились к важному событию.