— Кругом и в казарму. В понедельник — весь контроль готовности буду тебя, Родин, снашать! — рыкнул комэска, доставая пачку сигарет.
— Есть, — сказал я и вместе с Новиковым мы поспешили ретироваться из зоны поражения гнева Реброва.
— Валентиныч, а ты подожди. Разговор есть, — сказал подполковник командиру звена.
Я отошёл на достаточное расстояние, чтоб до меня не донеслись слова Реброва. Но не тут-то было.
— Серый, — окликнул меня Тёма, который стоял с Максом и Костей, скрывающихся за небольшим строением. — Иди, послушаешь.
— Вы чего? Совсем страх потеряли? — тихо зашипел я на них.
— Да ладно тебе. Реброва слушать, всё равно, что на концерте Райкина побывать.
Конечно, сравниться с знаменитым советским юмористом, Гелий Вольфрамович вряд ли мог. По части своих высказываний, интонации и словечек Ребров был впереди всех. А как по-другому, когда ты комэска третьей «пьющей»?
— Рома, ты снова остаканиться где-то успел? Я тебя сколько буду мазать, дорогой ты мой?
— Вольфрамыч, голова под вечер разболелась просто. Мерзавчика хлопнул у техников. Душу успокоил…
— Я тебя сейчас затушу здесь, успокоил он. Чего опять за повод был дерябнуть у тебя вчера?
— Не поверишь, сосед «Бабу Симу» принёс. Мы во дворе и оприходовали…
Известный бальзам «Абу Симбел» представлялся на рынке советского союза как лечебный бальзам Египетского производства. Сколько в нём ингредиентов из страны пирамид и фараонов, сказать трудно. Дядя рассказывал, вкус у него был горьковатый, душистый, но не противный. Кто-то называл его также «Бабаукладчик».
— Валентиныч, совсем крякнуть захотел? Блеваторий по тебе плачет…
Ну и всё в этом же ключе. Правда, миниатюра Ребров и Новиков для нас закончилась очень быстро. Артём сильно заржал при словах Новикова, что весь процесс проходил у него в формате «зелёной конференции», т.е. употребления на свежем воздухе. Это было услышано нашим старым знакомым старшим лейтенантом Швабриным, после чего нам был определён достаточно большой фронт работ от имени Реброва — «атомная траншея».
Этот огромный, вырытый нами котлован, напоминал чем-то противотанковый ров. Ещё надо бы «ежей» поставить и можем обороняться.
Вечером, мне сообщили радостную новость, что запрет на мои увольнения снят.
— Серый, завтра в город пойдёшь? Комэска отпускает, — сказал Макс, когда мы вчетвером сидели в Ленинской комнате.
— Спрашиваешь? Одними записками сыт не будешь, — ответил я.
Действительно, столько времени на одних бумажных «смсках», которые начали на эссе походить. Меня после ареста решено было несколько придержать в казарме для перевоспитания. Да и Женя, передавая мне записки с моими товарищами, сообщала, что занята учёбой и… своей Сонечкой.