Крылов разлил янтарную жидкость по рюмкам. Не до краев, а так, как положено на два пальца, чтобы напиток мог «подышать».
— Ну-с… — он поднял свой сосуд. — За победу, Виктор Андреевич? За то, что мы прошли этот этап и не ударили в грязь лицом?
— За победу, — поддержал я, чокаясь. — И за профессионализм.
Мы выпили. Коньяк был хорош. Он обжег горло приятным огнем, а затем разлился теплом по пищеводу, оставляя бархатистое послевкусие. Никакой спиртуозности, никакой резкости. Действительно вещь.
Крылов тут же разломил шоколад и протянул мне треугольный сегмент. Затем достал из кармана маленький перочинный ножик и ловко разрезал яблоко на дольки.
— Угощайтесь.
— Благодарю.
Разговор потек сам собой. Сначала мы, как водится, еще немного пообсуждали олимпиаду, перемыли кости организаторам за их садистские наклонности, посмеялись над генералом, который вещал с экрана, как Большой Брат.
А потом беседа свернула в русло баек из практики.
И вот тут я заметил странность, о которой подумал еще на пороге.
Александр Борисович перестал быть дерганым, потеющим существом, каким я видел его днем. Коньяк, видимо, подействовал на него как эликсир спокойствия. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула. Его руки не дрожали, когда он подносил рюмку к губам. Он не вытирал лоб платком каждые пять минут.
Его речь стала плавной, размеренной. Исчезли слова-паразиты, исчезло заикание.
Он рассказывал случай из своей молодости, когда ему, зеленому интерну, привезли труп циркового глотателя шпаг, и как они всей кафедрой гадали, от чего тот умер, пока не нашли внутри, в желудке, проглоченную зубную щетку, которая вызвала перфорацию.
— … и представляете, Виктор Андреевич, — усмехался он, крутя яблочную дольку в пальцах, — профессор смотрит на эту щетку, потом на шпагу, которая лежала рядом с вещами покойного, и говорит: «М-да, коллеги. Профессиональная деформация. Человек всю жизнь глотал холодное оружие, а убила его борьба за гигиену полости рта».
Он тихо рассмеялся грудным смехом, в котором не было ни нотки истеричности.
Я тоже улыбнулся, оценив иронию.
— Да уж, жизнь лучший драматург, — согласился я. — Нарочно не придумаешь.
Я смотрел на него и ловил себя на мысли, что передо мной сидит совершенно другой человек. Умный, начитанный, с отличным чувством юмора и, судя по всему, с огромным багажом знаний, которые он почему-то прячет за маской недотепы.
Зачем?
Защитная реакция? Или он просто раскрывается только в узком кругу, когда чувствует себя в безопасности?
Мы выпили по второй. Потом по третьей.
Бутылка опустела наполовину. В комнате стало теплее, уютнее. Свет лампы отражался в коньяке, создавая янтарные блики на столе.