— Дорогой?
Осознав, что он уже минуту смотрит на свое отражение, мужчина повернулся к женщине и взглянул ей в лицо. Пришло чувство узнавания, вперемешку с любовью, нежностью и готовностью защитить, уберечь от мира. В том числе от того, в который он ее сам втянул.
— Ты знаешь, что я тебя люблю? — слова вырвались сами, быстрее, чем разум их осознал.
Переживание в глазах жены (жены же? Мозг все еще пытался сконцентрироваться), дополнилось любовью. Вместо ответа совсем еще девчонка обняла мужа.
— Пойдем, я помогу.
Так, в обнимку, они и вышли на балкон, пройдя сквозь спальню, где на разобранной кровати лежала свежая рубашка, поверх которой была небрежно брошена полураскрытая газета.
Короткий путь от ванной до легкого плетеного кресла на балконе — хотя правильнее было бы назвать это пространство террасой — дался с трудом. Тем не менее, влажный прохладный воздух, яркое солнце и буйство зелени вокруг помогали сосредоточиться и отрешиться от круговорота мыслей и образов.
— Родная, дай мне газету…и стакан воды, — прозвучало беспомощно, и от осознания этого захотелось скрипнуть зубами. Он не может быть слабым, ему нельзя!
— Может позвать Мигеля? — верный «оруженосец» был рядом еще тогда, когда они воровали надгробия с кладбищ и не должен был предать, но риск был недопустим.
— Нет, просто дай воды. И льда брось туда.
Жена ничего не ответила, тихонько прошуршав длинной юбкой в глубину…квартиры?
Откинувшись на кресле, Пабло прикрыл было глаза, но немедленно вернувшаяся тошнота сообщила, что это не лучшее решение. Пришлось смотреть в прозрачное безоблачное небо.
«Что происходит? Что это? Почему? Я схожу с ума? Или…уже сошел?», — вопросы роились в голове, порождая друг друга, сталкиваясь и разбиваясь на все большее и большее количество деталей.
«Я умер? Я же помню свой девяносто третий… Но я жив…но я помню…и я помню другое, другие жизни, других людей…Пресвятая Мария, что со мной? Но как…кто? Почему? Что? Я же не сумел тогда сбежать…» — последняя мысль-воспоминание о смертельной вспышке боли соединилась с десятком таких же из других жизней и вызвала всплеск эмоций. Накатила дикая ярость, настолько сильная, будто где-то внутри лопнула струна. Глаза залило красным, а бешенство вырвалось наружу диким криком.
Взять себя в руки удалось не сразу — к этому моменту стоявший рядом с креслом изящный столик на тонкой ножке был десятком ударов разбит о мраморный пол террасы, а само кресло потеряло подлокотники. В реальность Пабло вернули испуганный всхлип и звон разбитого бокала — в дверях замерла супруга, выронившая газету и прижавшая руки ко рту. В её глазах плескался страх…таким своего мужа она еще не видела. Она, конечно, знала, что он максимально далек от святости, но никогда не сталкивалась с этой его стороной так близко.