Он сделал паузу, смакуя цифру.
— Дальше ты, командир, снимаешь десятину. Пятьдесят семь фунтов. Красиво живёшь, хули!
Кокс хмыкнул, но ничего не сказал.
— Остаётся… — Граббс шевельнул губами, — пятьсот тринадцать. Вот тут начинается настоящая математика.
Хиггинс придвинулся ближе.
Граббс ткнул ножом в воздух:
— Одна доля — примерно сто два фунта и двенадцать шиллингов.
Хиггинс сразу оживился.
— Подожди радоваться, — отмахнулся Граббс. — Мне — две доли. Это… — он замер, быстро считая, — двести пять фунтов четыре шиллинга.
— Мне, — подхватил Хиггинс, уже не отрывая глаз от расчётов, — одна доля — сто фунтов…
— Сто два фунта и двенадцать шиллингов… — машинально поправил Граббс.
— Тем более, — кивнул Хиггинс.
Граббс повернулся к Коксу:
— А тебе, командир, две доли сверху твоих пятидесяти семи. Это… — он снова шевельнул губами, — двести шестьдесят два… в общем…
Кокс прищурился:
— То есть я всё равно впереди?
Граббс поморщился:
— Формально — да. Но не с таким отрывом, как хотелось бы приличным людям.
Хиггинс вздохнул:
— Несправедливо.
— Это потому что ты матрос, — спокойно ответил Граббс. — Тебе по уставу положено страдать.
Он ещё раз посмотрел на цифры и удовлетворённо кивнул:
— В общем, корона получила свои тридцать, ты — свою десятину, мы — свои доли… Всё честно, всё по закону. Все недовольны — значит, посчитано правильно.
10 июля 1940 года. Ионическое море между Сицилией, Италия, и Мальтой .
Посредине такой занимательной математики Хиггинс вдруг застыл, словно его кто-то дёрнул за невидимую нитку, поднял голову и, прищурившись в сторону горизонта, выпрямился во весь рост.
Сначала это была сероватая полоска там, где море должно было честно сходиться с небом и не выдумывать лишнего. Но Хиггинс смотрел в это место с выражением человека, которого уже не раз обманывали и потому он обманываться больше не собирается.
— Земля… — выдохнул он. — Чтоб мне провалиться в преисподнюю. Земля!
Граббс лениво приподнялся на планшире, прищурился, помолчал секунду и кивнул — коротко, по-деловому, без лишнего восторга, будто речь шла не о спасении, а о подтверждении давно ожидаемого факта.
Кокс тоже кивнул. В основном потому, что капитан обязан кивать в таких случаях. Глаза у него слезились от бликов, и он, по правде говоря, видел только море, солнце и собственное упрямство, но признаваться в этом было бы не по чину.
Ветер, как назло, дул с юго-запада — аккуратно так, чтобы вроде и немножечко помогать, но ровно настолько, чтобы при этом и как следует мешать. Паруса стояли на правом борту, грот был натянут до звона, но люгер упрямо не хотел «вырезаться» прямо на Мальту, предпочитая целиться чуть под ветром от острова, словно проверяя их терпение.