Анна решает не умирать. Она открывает глаза в чужой спальне, где пахнет перегретым воздухом, лекарствами и чужим потом, и первым делом выхватывает ланцет из рук доктора. Режет ладонь, ругается нежным голоском кисейной барышни и приказывает Айболиту одеваться и убираться вон. Потом требует от сиделки чистых бинтов, кипяченой воды и открытой форточки. Льет коньяк на порез, моет голову лавандовым мылом, пьет отвратительную смесь из соли, сахара, лимона и золы. Не потому что верит в чудеса — потому что знает, что так работает организм, и не намерена доверять свою жизнь человеку, который лечит сепсис кровопусканием.

Она не та Анна, которую все здесь знали. Прежняя была красивой дебютанткой, вышедшей замуж за губернатора, терпевшей его холодность и мечтавшей о петербургских балах. Новая Анна — женщина с чужими воспоминаниями, чужими манерами и собственным мнением о том, как устроен мир. Она помнит роддом при Сталине, прорвавшуюся канализацию и лестницу, с которой свалилась после двух суток без сна. Она привыкла командовать, привыкла быть услышанной, привыкла, что ее слово — не каприз барыни, а диагноз. Андрей Кириллович, ее муж, смотрит на нее как на синий экран смерти: непонятно, чинить или форматировать. Она смотрит на него и думает, что спасибо ему за безразличие — оно дало ей право распоряжаться собой самой.

Анна выживает вопреки. Вопреки медицине, которая убивает девять из десяти. Вопреки мужу, готовящемуся к ее похоронам. Вопреки прислуге, которая боится повара больше, чем барыни, и поэтому врет, утаивает, саботирует. Она выживает, потому что умеет отличить сырую воду от кипяченой, потому что знает, зачем нужен электролитный баланс, потому что готова угрожать священнику, ходить по дому в пеньюаре и ломать все правила игры. Но выживание — это только начало. За ним стоит дом, где каждый служит себе, а не ей. Город, где она чужак в чужом теле. И муж, который уже послал за священником и теперь не знает, что делать с воскресшей женой, чей взгляд стал слишком прямым, чей язык — слишком острым, чье существование больше не укладывается в привычные рамки.