Анна потеряла всё, что составляло её прежнюю жизнь: профессию врача, привычный мир, даже собственное имя осталось в прошлом. Теперь она заперта в теле девятнадцатилетней аристократки, в браке с губернатором, который ночью допрашивает её о несуществующем любовнике, а утром наблюдает за каждым шагом. Единственное, что у неё осталось от былого существования, — медицинские знания, опасные как клеймо: женщина, которая читает анатомические труды и заказывает скальпели, в глазах света либо чудовище, либо ведьма. Она пыталась спрятаться за маской легкомысленной барыни, но однажды спасла задыхающегося гостя на балу — и маска треснула.

Анна умеет держать скальпель, но не умеет сдерживать слёзы, когда муж обвиняет её в измене. Она помнит, как останавливать кишечные инфекции целой больницы, но забывает, что в этом мире нет ни антибиотиков, ни инфузионных систем, ни привычки слушать женщину в белом халате. Её сила — в точности диагноза и жёсткости протокола — оборачивается слабостью: она не может объяснить, откуда знает о миазмах и карантинах, не выдав себя. Каждое её действие рискует превратиться в доказательство чужой версии — будь то ночная беседа с мужем или визит к больному барону.

Губернатор не отпускает. Он следит за ней из окон, шлёт за ней сани с грелкой, ждёт у ступеней собора — и всё это не забота, а дознание. Анна понимает: если она уедет в деревню, как мечтает, больные дети в приюте останутся без попечительницы, которая хоть что-то соображает в гигиене. Если останется — каждый её шаг станет ещё одной ниточкой в петле подозрений. Она выбрала приют, потому что обещания нужно выполнять, а врачебный долг не растворился в чужом теле. Но жена губернатора, которая сама моет полы в сиротском приюте и требует хлорки пудами, для этого мира страшнее любой эпидемии.