Даниэла потеряла покой в тот вечер, когда призналась Марату в любви. Он женат, старше её на целую жизнь, лучший друг её брата — и отрезал её слова холодом, ограничил общение, запретил приближаться. Но она всё равно пришла на его награждение, нарушив договорённости, и теперь стоит в фойе отеля, трясущимися руками выхватывая шубу у гардеробщика, пока его шаги гудят в затылок. Он злится. Он хочет, чтобы её не существовало. А она всё ещё не может уйти, пока он не отпустит взглядом.

Она привыкла быть красивой куклой с пустотой в груди — так видят окружающие, и она сама подыгрывает маске. Но за этой маской девушка, которая с четырнадцати лет помнит каждое его слово, каждый взгляд, каждый запах. Она умеет говорить на трёх языках, умеет улыбаться светским львицам, умеет молчать, когда подруги жены обсуждают её мать как обслугу. Но не умеет перестать хотеть того, что нельзя. Не умеет сказать «нет», когда он просит раздеться в лимузине, хотя знает: через сорок минут он вернётся к жене.

Даниэла рискует остаться пустой оболочкой под чужим взглядом. Она рискует стать тем, кем он её считает — глупой девчонкой, которая напортачила и ждёт наказания. Но страшнее другое: что он прав, что эта любовь сожрёт её целиком, не оставив даже права на гордость. И всё-таки она садится в его машину, снова и снова, потому что для неё нет пути назад — только этот лимузин, этот шёпот, эта сорокаминутная близость, за которую она заплатит новой порцией ночного анализа и утреннего стыда.