Катерина вернулась с приема гинеколога с выпиской в сумке и тортом в руках. Три года ожиданий, и врач наконец сказала: всё в порядке, дети будут. Она летела домой сквозь мартовский ветер, прижимая к груди коробку с «Вишневым садом» — тяжёлую, с розочками и домашним конфи. А потом, уже в холле, услышала голос мужа с кухни. Даниил говорил о ней в третьем лице, как о сделке. О спорте и риске. О том, что брак без измен — преснейшая штука. И о том, что с Эммой, её подругой, они уже целовались.

Катя умеет ждать. Три года она ждала ребёнка, считая месяцы, как школьница — дни до каникул. Она умеет и молчать: вывернулась в гостевом туалете, вымыла лицо, вышла к мужу с кривой улыбкой. Но внутри неё что-то сломалось не там, где лечат врачи. Её слабость — в том, что она всё ещё помнит: как он нёс её на руках вверх по лестнице, как обещал «перевернуть весь мир», как пах его кондиционер для белья. Она помнит слишком много, чтобы уйти сразу. И слишком много, чтобы остаться прежней.

Она решает не уходить — не пока. Она остаётся в доме с высоким потолком и деревянными балками, которые он заказывал «для семьи», готовит ему тосты с авокадо и смотрит, как он гуглит клиники ЭКО, спасая брак, которого уже нет. Каждое его непонимающее «Катя, что случилось» — шаг по льду, который она сама подготовила. Она ждёт, когда он сам услышит треск. Или когда не выдержит — и скажет всё сам.