Ваган потребовал от Димы правок к просроченной рукописи, но тот уже неделями не мог писать. Вместо этого он смотрел в веб-камеру на чужой пляж, где незнакомка сидела спиной к миру и ждала заката. Агент грозил штрафами, Дима угрожал заплатить и забыть, а потом вдруг потребовал билетов на Занзибар — прямо туда, где она. Ваган согласился, но поставил условие: сначала текст, потом вылет.

На острове его встретила Катя — с опозданием, с мозолью на босой ноге, с полупустой бутылкой воды, которую она уже успела вскрыть. Она не знала, что он вегетарианец, не знала, что он не пьёт, не знала, что он слушает Бетховена и увольняет скрипачей за фальшь. А он не знал, что она вдовствует меньше года, что балет бросила из-за травмы, что живёт с глухой начальницей, которая хочет выдать её замуж за первого встречного звездного гостя.

Дима приехал за призраком — женщиной с пляжа, которую видел только через экран. Но призрак оказался Катей, и это было хуже. Потому что с призраком можно не разговаривать, не ссориться из-за бараньей ноги, не мазать ей спину кремом на рассвете и не слышать, как она замирает посреди Лунной сонаты, уставившись в океан так, будто там кто-то утонул. Катя поняла, что у него есть то, чего она не может простить себе — способность хотеть кого-то, когда ещё не отпела другого. А Дима понял, что четыре года воздержания не сделали его ни святым, ни безопасным. Он просто прятался, и укрытие рухнуло.