В пряничной лавке пахло корицей и теплом, но самовар на сундуке остыл — разговор застопорился. Громов сидел напротив, застегнутый на все пуговицы, и смотрел так, будто сам удивился собственным словам. Дарья налила чай, чтобы занять руки. Он молчал. Она не выдержала первой. А он вдруг предложил союз — не брак, а союз, с правами, прописанными так, чтобы их невозможно было обойти. Дарья вспомнила, как эта рука вела её перо, как его дыхание касалось виска. И тут же напомнила себе: он приехал в Большие Комары не за пряниками, а по казенной надобности, смотрел на неё как на подозреваемую, выуживал сведения о покойном отце. Теперь тот же человек стоит на пороге её кухни с тарелкой пирожных, которые выглядят как комки земли, и спрашивает, десерт это или суждение о его предложении.

Дарья выстроила эту лавку из отходов и упрямства, из теста, которое не черствело, и патоки, которую она научилась очищать. У неё за спиной — фамилия отца-контрабандиста, муж, проигравший её в карты, и императорский манифест, что стягивается на горло удавкой. Она умеет считать пуд муки и прибыль с пуда, но закон оказался хитрее её бухгалтерских книг: дворянке торговля закрыта, а купеческое свидетельство требует капитала, которого нет и не было. Она придумывает звёздочки и рыбок для княжны, ведёт переговоры с председателем дворянского собрания, торгуется за дрова через тетку — и всё это держится на ниточке, пока она ищет щель в стене, построенной из статей и пошлин.

Громов предлагает фамилию как вывеску, князь Северский — партнёрство с печатями и процентами, но оба пути ведут к чужим правилам. Дарья отказывается от лёгких денег, от завода, от спокойной жизни, где слово «пошлина» не вызывает желания засунуть голову в тесто. Она понимает, что патока, раз пойдёт бочками с чужой фабрики, убьёт её главное преимущество. А без лавки, выстроенной собственными руками, у неё останется только чужая фамилия и воспоминание о том, как прекрасно звучало слово «товарищество». Тетка готова встать под её дело лицом, но закон и купеческий староста не обманутся: дом не её, капитал не её, и вся эта хрупкая конструкция может рухнуть от одного доноса. Дарья сидит на кухне с остывшим чаем и понимает, что впереди — не выбор между удобствами, а выбор между разными видами риска, и ни один из них не гарантирует, что завтра она не останется ни с чем.