Павел Васильевич Дорохов вставил ключ в замок приёмной после недельного отсутствия, и замок отказался. Он подышал на бородку ключа, повернул с нажимом, дверь подалась — пахнуло выстуженной бумагой и печным углем. Дома так пахнет понедельник, когда хозяина не было неделю. Зинаида Фёдоровна сидела в приёмной в шали, перед ней лежали три стопки: сводки, почта, срочное. Порядок этих стопок не менялся лет шесть. Она сняла очки, посмотрела на него, надела обратно. Срочного было два: комиссия из министерства через пять дней, и звонок Дымова — по регламенту, до девяти. Дорохов записал в блокнот два слова: «аграрная» и «телевидение». Потом пошёл по хозяйству — не потому что горело, а потому что через пять дней туда придут трое с гербовыми бланками, и ему надо было увидеть цех глазами чужого человека.

Дорохов хочет, чтобы его артельная сырная линия — собранная год по цехам и бумагам, с армянскими рецептами от родни Бэлы — пережила проверку и стала чем-то большим, чем самодеятельность. За спиной у него девять лет работы в этом хозяйстве, депутатская кампания, жена-учительница, сын в Курске, дочь собирается в Воронеж. Он неудобен тем, кто привык к другому порядку: он ведёт протокольные замеры по всем полям с восьмидесятого шестого, он выравнивает цены между колхозом и артелью, он отвечает на письма, которые многие считают формальностью. Кузьмич, который читает деревню по дымам над крышами, держит кепку в руке при разговоре с ним — и это уже диагноз: Дорохов внедрился в систему настолько, что старики перестали объяснять ему очевидное.

Дорохов теряет покой. Кто-то тихо собирает на него досье обновлённого образца: характеристика через орготдел, человек с папкой в институте у сына. Севастьянов, уезжая, сказал ему, что биографию его без него перепишут — и желающие найдутся. Корытин предупредил: фамилию начали использовать в чьей-то игре. Сухоруков, читая расклад в своём саду, объяснил разницу: записка — заявка на курс, а Дорохов — приложение к заявке. Приложения не спрашивают, их подшивают. А когда курс качнётся — по приложению ударят первым. Дорохов сидел у остывающей печи и перечитывал записи: все трое правы. Вопрос остался один.