Эмма открыла глаза на холодном камне под сводами старинной церкви. Белое платье свадебное, тело чужое, в голове — две памяти, туго переплетённые, как волосы после долгого сна. Жених не явился к алтарю. Вместо него глашатай зачитал отречение: она ведьма, её прикосновения — яд, её любовь — обман. Сердце девушки, чьё тело теперь принадлежит Эмме, не выдержало позора. А теперь в этом теле ожила другая — врач из мира скальпеля и точного знания. Мать плакала, отец отвернулся. На рассвете экипаж увёз её прочь, в герцогство Рейвенвуд, к тётушке, о которой семья предпочитала не вспоминать.

Эмма хочет одного: чтобы её позволили лечить. За спиной у неё годы операционных, бессонные ночи у родильных коек, репутация лучшего гинеколога региона — всё это осталось в другой жизни, в другом теле. Здесь она — женщина без права на голос, без права на скальпель, без права даже войти в больницу. Фельдшер захлопнул дверь прямо перед носом: женщина не может быть врачом, ваши знания — бабьи выдумки. Но Эмма не умеет проходить мимо. Она принимает роды у пастуха в грязной избе, вытаскивает ребёнка из поперечного положения руками, без инструментов, без анестезии. Она выращивает плесень на хлебе, бродит яблоки в чанах, ищет в гнили и брожении то, что этот мир называет чудом, а она — фармакологией. Её методы пугают. Её упрямство — раздражает. Её умение видеть человека там, где другие видят только статус — делает неудобной для всех, кто привык к порядку.

Эдвард Рейвенвуд, королевский наместник, следит за ней с подозрением, которое не решается назвать интересом. Он обрызгал её грязью, пронесясь на коне мимо, потом предлагает плащ. Он обвиняет в колдовстве, потом разрешает работать под его надзором. Он даёт шанс, чтобы тут же превратить её в сиделку в больнице, где главным будет мужчина. Эмма соглашается, потому что отступать — значит оставить женщин умирать в родах, которые можно спасти. Но каждый её шаг наперекор правилам этого мира рискует стать доказательством вины. Кто-то уже подал на неё жалобу. Кто-то всегда подаст.